Вторая жизнь Арсения Коренева. Книга вторая (СИ)

Алексей тоже скинул ботинки, оставшись в чёрных носках. В принципе на улице было сухо, грязи бы не нанесли, даже зайдя в дом в обуви, но, видно, руководитель этой маленькой делегации хотел показаться достойным человеком.
— Присаживайтесь, — кивнул я на стулья за круглым столом в зале, усаживаясь на один из них.
Мы сели, Алексей положил портфель на стол перед собой.
— Чай? — на всякий случай предложил я.
— Пожалуй, — согласился Геннадий Матвеевич. — Только, если можно, нам покрепче.
«Чифирь?», — чуть было не вырвалось у меня, но я вовремя сдержался.
Когда на столе стояли три чашки с сопутствующими аксессуарами в виде сахара, мёда и прочих печенюшек, разговор пошёл о сути визита.
— От человечка одного слыхал Алексей, — начал Геннадий Матвеевич со своей уже ставшей привычной сипотцой, — что вы на ноги людей ставите, на которых доктора уже рукой махнули. Проверили — хорошо проверили — вроде не врут. Выходит, вы чуть ли не святой, который лечит прикосновением руки. Хотя для святого вы слишком молодо выглядите, даже бороды нет.
Он хмыкнул своей шутке, а Алексей чуть искривил тонкие губы в змееподобной улыбку. Если он побывал в местах не столь отдалённых, о чём свидетельствовала партачка[1] на пальце, то ему бы вполне подошло погоняло Змей.
— Есть такое? — спросил Геннадий Матвеевич, буравя меня взглядом.
Я понял, что отнекиваться не имеет смысла, со вздохом кивнул:
— Есть.
Авторитет тоже кивнул, словно бы заранее знал, что я отвечу, а его напарник с независимым видом отхлебнул из кружки тёмной, почти чёрной жидкости. Гости предпочли заварку в чистом виде, я себе разбавил примерно пятьдесят на пятьдесят.
— Не зря, выходит, ехали в такую даль, почти сутки добирались, — продолжил меж тем Геннадий Матвеевич.
— Я и смотрю — номера на машине не пензенские.
— Ленинградские, — как показалось, с чувством лёгкого снобизма сказал гость.
— Однако… Ну так рассказывайте, что вас беспокоит? Не думаю, что ради какой-нибудь грыжи вы бы отправились в столь дальнее путешествие.
Вместо ответа Геннадий Матвеевич вдруг зашёлся в приступе кашля. Вытащил из кармана носовой платок, приложил к губам. Примерно через минуту, наконец откашлявшись, показал мне платок с бурыми пятнами:
— Вот это беспокоит.
Я невольно сглотнул, представив, что если это туберкулёз, то после гостей придётся всё здесь дезинфицировать, невзирая на то, что контагиазность[2] туберкулёза весьма низкая.
— Рак лёгких, — сказал ленинградец, опровергая мою догадку. — Лечить брались лучшие врачи Питера, даже профессор один был, но и тот в итоге заявил, что шанс выкарабкаться один из ста. И оперировать не стали, типа метастазы уже в соседние органы проникли. Назначили медимен… как его… медикаментозное лечение. Только лучше от него не стало. Вот тут Алексею и шепнули про вас.
Я чуть задержался взглядом на его лице. Пожалуй, синдром Горнера присутствует. Обычно он представлен триадой симптомов — опущением верхнего века, сужением зрачка и западением глазных яблок. Синдром Горнера развивается в тех случаях, когда опухоль распространяется на симпатический ствол, первое и второе ребро, позвонки и рядом расположенные сосуды. То есть, грубо говоря, дело пахнет керосином.
Невольно вздыхаю, спрашиваю:
— Давно курите?
— Да всю жизнь, лет с десяти.
— И бросать, я так понимаю, не собираетесь? — скорее с утвердительной, нежели с вопросительной интонацией спросил я.
— Попробовал бросить, когда лепи… хм, врач про рак сказал, на три дня хватило.
— Ясно, — улыбнулся я уголками губ. — Историю болезни случайно не захватили?
Геннадий Матвеевич кивнул помощнику, тот открыл портфель и вытащил из него медицинскую карту, а заодно и рентгеновский снимок. Всё это он положил на стол передо мной.
«Кузьмин Геннадий Матвеевич. 11.08.1927 г.р.», — прочитал я сделанную на обложке шариковой ручкой надпись. Выходит, в этом году отмечает юбилей… Или не отмечает, смотря как дело повернётся. А вообще выглядит старше своих лет. Видно, несмотря на внешний лоск, жизнь как следует его потрепала.
 
Но сначала снимок глянем. Я включил настольную лампу, посмотрел результат рентгенографии на свет. М-да, вот и затемнение, похожее на куриное яйцо, и размером примерно такое же.
Положил снимок на стол, поймав на себе внимательный взгляд питерского гостя. Волнуется человек, хотя вроде бы и так всё понимает. А волнуется потому, что с надеждой сюда приехал. Я для него — последний шанс. Простой интерн из провинциальной больницы. Смешно звучит, учитывая, что его питерские профессора смотрели, но так оно и есть.
Вот только оправдаю ли я эту надежду? С такой болячкой мне сталкиваться в качестве новоиспечённого целителя ещё не приходилось. То есть была онкология, это когда я Владыку лечил, но там была начальная стадия, а тут уже всё — дальше, как говорится, только могила. Это ж наверняка уйма моей энергии на это уйдёт, и далеко не факт, что всё получится так, как я задумал.
Полистал историю болезни. Ну и почерк у нас, врачей… Нет, я-то разберу, а вот простой человек иногда просто почешет в затылке и плюнет.
— Да, болезнь запущена, — задумчиво пробормотал я, листая историю болезни. — Судя по отметке врача-рентгенолога, снимок делали на прошлой неделе.
— Так и есть, — подтвердил авторитет.
— Не приговор, но, будем откровенны, шансы невелики.
Оба гостя одновременно скрестили на мне свои взгляды, отчего по спине прибежал холодок. Что-то мне подсказывало, что человеческая жизнь для них не стоит и ломаного гроша. Но я постарался внешне ничем не выдать своего волнения. Твёрдо посмотрел в глаза сидевшего напротив Кузьмина.
— Можно попробовать, но 100-процентный результат не гарантирую. Раньше не доводилось работать с онкологией, тем более в столь серьёзной форме.
— Ну вы попробуйте, а уж с благодарностью я вас не обижу, — прищурился Геннадий Матвеевич.
С этими словами он повернулся к Алексею, тот понятливо кивнул, снова щёлкнул замочками портфеля, заглянул внутрь, вытащил из него пачку 10-рублёвок в банковской упаковке.
— Тысяча — это аванс, — сказал Кузьмин. — В любом случае эти деньги останутся у вас. Разберётесь с заразой — получите ещё четыре. Как раз на «Жигуль» хватит. А захотите, вон ту «Волгу», он дёрнул подбородком в сторону окна, — себе заберёте. Документы все оформим. Если, конечно, дело своё хорошо сделаете.
Я невольно вспомнил секретаря епархии Андрея Николаевича, выложившего на этот же стол такую же тысячу рублей, только купюры были куда более потрёпанными. И вновь отрицательно мотнул головой:
— Геннадий Матвеевич, я не за деньги работаю, и не за «Жигули» с «Волгами», а за совесть. К тому же на чём вы отсюда в Ленинград поедете, если машину оставите мне?
И улыбнулся своей шутке. Кузьмин внимательно на меня посмотрел, словно бы пытаясь понять, стебусь я так или впрямь дурак. Хмыкнул:
— Вот даже как? Ну-ну.
Снова кивнул подельнику, тот как ни в чём ни бывало убрал деньги обратно в портфель. Проследив за этими действиями, я подавил внутренний вздох и перевёл взгляд на Кузьмина.
— Итак, вы готовы прямо сейчас вверить меня в свои руки?
Я всё же видел, что этому загадочному человеку, хотевшему казаться этаким питерским снобом, слегка не по себе, пусть даже он пытался сохранить на лице непроницаемое выражение.
— Для того я и здесь, — сказал Геннадий Матвеевич. — Что нужно делать?
— Для начала раздеться до пояса и лечь вот на этот диван. А вашего… хм… товарища я попрошу пока прогуляться.
Он молча повернул голову в сторону Алексея, тот глянул на меня с подозрением, однако ничего не сказал, взял портфель и вышел из комнаты. Только после этого Кузьмин снял пиджак и рубашку… И моему изумлённому взору открылся целый «иконостас». То есть где-то в глубине души я был готов к чему-то подобному, но не ожидал. Что это будет столь впечатляюще.
С левой стороны груди питерского пахана (теперь уже, наверное, можно его так называть) на меня смотрел… Сталин. Портрет был набит давно, наверняка ещё при жизни генералиссимуса. Я читал где-то, что набивали возле сердца Сталина специально, мол, у палача не поднимется рука выстрелить в портрет вождя. Так ведь стреляли-то в затылок, а не в сердце. На правой стороне заросшей седоватым волосом грудной клетки красовался портрет Ленина, и вместо нимба над лысой головой вождя мирового пролетариата темнели буквы ВОР[3]. А между двумя советскими вождями была изображена Мадонна с прильнувшим к груди младенцем. Плечи воровского авторитета украшали витые эполеты.