Тиран в шелковых перчатках

Он усмехнулся в бороду:
— Для «модной журналистки», посвятившей себя описанию платьев и шляпок.
— Ну, я пишу не только о шляпках. Но если честно, я бы с большим удовольствием писала о прогрессе, а не о войне.
Новости об Амори были ужасны. Но беседы с Хемингуэем всегда ее взбадривали, хотя его комментарий по поводу брака с Генри был немного обидным.
Но вот от прощальной его ремарки она действительно поморщилась:
— Кончились твои бродячие денечки, цыганочка.
* * *
Чем ближе подходил день свадьбы, тем суматошнее становились приготовления к ней. А в ночь перед торжеством Купер чувствовала себя так же, как в ночь расставания с Амори: ее попеременно бросало то в жар, то в холод, колотила нервная дрожь и мучила бессонница. Она чувствовала себя совершенно больной. Купер понимала, что в ее жизни наступил поворотный момент, и сомневалась, правильную ли дорогу избрала. До этого момента она была независима. Правда, неотъемлемой частью независимости были одиночество и беззащитность, и временами она с трудом их переносила.
Жизнь с Генри обещала быть гораздо более комфортной, но, скорее всего, менее эмансипированной, — несмотря на все его обещания не сопротивляться ее стилю поведения. Мужчины только воображают себя нетребовательными и способными на уступки, но, как правило, вскоре выясняется, что это справедливо только в том случае, когда уступают им.
Она многого достигла. Повзрослела, сформировалась как личность. Продолжится ли этот процесс, если она станет женой Генри? Или она снова окажется на вторых ролях и в итоге пожалеет, что рассталась со своей свободой? Стоит ли ее решение выйти за Генри независимости, которая досталась ей дорогой ценой?
Она-то ожидала, что накануне второй своей свадьбы будет счастлива. Как знать, может, с утра она проснется, полная радости?
* * *
В итоге она почти не сомкнула глаз. В девять утра пришел Диор, чтобы помочь ей одеться и отвезти в собор. Он одевал ее, облачившись в белый рабочий халат, а свой английский костюм привез в чехле. Почему-то это вызвало у нее приступ нервного смеха.
Он суетился вокруг с мрачной сосредоточенностью. За работой Диор никогда не сплетничал и не шутил. Стоило ей слегка пошевелиться или посильнее вздохнуть — тут же следовала гневная отповедь. Даже Перл он не позволил себе ассистировать, и она молча сидела в углу.
— Ты выглядишь словно мечта. — Он наконец отступил от нее на шаг, чтобы полюбоваться результатом своих усилий. — Я всегда говорил, что у тебя прекрасная фигура.
— Ты всегда говорил, что у меня слишком маленький бюст.
— Вкусы меняются, — невозмутимо заявил он. — У тебя тени под глазами, дорогая. Хотя не могу сказать, что это тебя сильно портит.
— Я их замаскирую. — Она наложила макияж и внимательно осмотрела себя в зеркале. Диор был прав — она выглядела воплощенной мечтой. Матово-голубой шелк выгодно подчеркивал яркий блеск ее волос и оттенял цвет лица, а фасон самого платья был просто безупречен. Купер тщательно пристроила на голове маленькую шляпку и поправила вуалетку. Букет, привезенный Диором, как и следовало ожидать, был огромным и пышным. Она загородилась им как щитом.
— Мне трудно будет отдать тебя мужу, — сказал Диор с предательски повлажневшим взглядом. — Но нам пора, моя дорогая.
Чтобы отвезти ее в собор, он нанял «даймлер-бенц», по слухам, ранее принадлежавший последнему немецкому коменданту Парижа, генералу Дитриху фон Хольтицу. Перл последовала за ними на такси. Купер испытывала странное отупение, садясь в огромный, сверкающий черный автомобиль, к приборной доске которого все еще был прикручен немецкий орел.
— Эта машина похожа на катафалк, — заметила она.
— Однажды, еще до войны, я поехал в Венецию в компании одного молодого человека, в которого был страстно влюблен. Мы наняли гондолу, чтобы прокатиться по Гранд-каналу. Гондольеры рассказали нам, что гондолы изготавливают те же ремесленники, которые делают гробы. Вот почему они такие черные и блестящие.
 
— Это оказалось дурным предзнаменованием? — спросила она.
— К несчастью, да. Я его обожал, но он быстро мною насытился и бросил меня в этом гробу, а сам пустился преследовать венецианского фавна.
— Бедный Тиан!
— Как ты себя чувствуешь, petite?
Она возбужденно крутила тяжелое изумрудное колье, душившее ее.
— Я ужасно нервничаю.
— Тебе помогут пройти через обряд.
— Обряд меня совершенно не волнует. Я переживаю о том, что будет после.
— Ты имеешь в виду nuit de noces [61]? — деликатно спросил он.
— Нет, глупенький. Я переживаю о том, что будет в следующие пятьдесят лет.
— А!
К счастью, он воздержался от дальнейших комментариев. У нее и без того сердце выпрыгивало из груди, и она с трудом заставляла себя дышать медленно и спокойно. Купер смотрела в окно на серые парижские улицы, неизбежно приближающие ее к цели путешествия. Утро было дождливым, и булыжники мостовой влажно блестели; девушки на велосипедах низко наклонялись вперед, надвинув капюшоны плащей, которые ветром тут же отбрасывало назад, стоило им поднажать на педали. Они крутили их, сверкая икрами в тонких чулках, и выглядели такими свободными!
Она вспомнила пророчество Хемингуэя: «Кончились твои бродячие денечки, цыганочка».
Район Парижа вокруг собора напоминал Москву в миниатюре: русские рестораны, русские названия. Они ехали по улице Петра Великого. Собор уже показался в ее конце: его купола переливались золотыми пузырями на фоне серого неба. Диор велел шоферу подъехать к самому крыльцу. Тот величественно исполнил указание.
— На улице сыро, — напомнил Диор. — Не забудь приподнять подол, чтобы он не волочился по лужам.
«Даймлер» остановился у парадного входа. Чтобы взглянуть на невесту, снаружи собралась целая толпа. В ней Купер разглядела Бебе — его уже выпустили из больницы Питье-Сальпетриер, но он все еще был слаб и опирался на плечо Кокто. Борода его была всклокочена, а лицо бледно, как рыбье брюхо. Заметив Купер, он выкрикнул ее имя, изображая веселье, которого явно не чувствовал. Его приветственный возглас напомнил ей, как он кричал, когда они оставили его запертым в палате.
Вызывающие наряды богемы причудливо мешались с подчеркнуто чопорными костюмами русских эмигрантов. Двери центрального входа были распахнуты настежь, и взгляду Купер открылось сумрачное пространство собора, заполненное людьми до самого алтаря, на котором лежали их венчальные кольца и где тускло мерцала позолотой в свете свечей многочисленная церковная утварь. Из собора доносилось монотонное гудение мужского хора.
На нее волной накатила паника.
Подобрав одной рукой платье и сжав другой букет, она ждала, пока Диор, который уже вышел, обойдет машину и откроет ей дверь. Порыв холодного сырого ветра ворвался в уютный кожаный салон. Вместе с ним из собора донесся слабый аромат ладана и мирры. Запах мирры и явился последней каплей. Внутри у нее что-то сдвинулось. Она почувствовала себя так, будто вывихнутый сустав вдруг встал на место.
— Я не могу этого сделать, — сказала она, глядя Диору прямо в глаза.
Тот часто заморгал и застыл на месте с протянутой рукой в тонкой кожаной перчатке.
— Что?
— Я не могу. Я передумала.
— Купер! О чем ты говоришь?
— Тебе придется пойти к Генри и все ему объяснить. Его глаза чуть не вылезли из орбит:
— Объяснить? Прости, что именно я должен объяснить?
— Что сегодня я не выхожу замуж.
— Ты шутишь?
Но по лицу ее явно читалось, что шутить она и не собиралась.
Он прижал ладони к щекам:
— Oh, mоn Dieu.
Перл, только что подъехавшая на такси, выглянула из-за плеча Диора:
— Что здесь происходит?
Купер охватило странное спокойствие, она будто наблюдала за собой со стороны. Паника внезапно схлынула. Все как отрезало. Сердце у нее ныло, но она была уверена, что поступает правильно.