За власть Советов! (СИ)

В экипажном комитете матросы узнали, что большевики и анархисты будут проводить митинг на площади перед Московским вокзалом. Туда и двинулись бравые матросы, прямо по Невскому проспекту, сдвинув бескозырки на затылок, расстегнув на груди бушлаты, смоля на ходу папироски и подметая мостовую широкими «клёшами».
Народ в городе был встревожен, собирался кучками около залепленных листовками всевозможных партий информационных тумб, и о чем-то вполголоса дискутировал. Туда-сюда слонялись группы вооруженных винтовками солдат и матросов с красными повязками. При виде таких групп, встречные офицеры сворачивали в переулки. Хотя, погоны все они давно уже поснимали, патрули запросто могли остановить их для проверки документов, к чему-нибудь придраться и со всей классовой ненавистью навешать бывшему золотопогоннику «люлей». А то и арестовать, как подозрительного типа.
Большая часть магазинов были закрыты. В самых дорогих магазинах, вроде Мюр и Мерилиза, витрины дажезаколотили досками. Только у хлебных лавок стояли длинные молчаливые очереди. Цены на хлеб и все прочие продукты росли стремительно. С начала года хлеб подорожал уже втрое. Но, перебои с хлебом все равно случались. Даже по такой цене.
Ходили упорные слухи, что большевики вот-вот будут свергать Временное правительство. Хотя, вожди большевиков эти слухи в газетах опровергали. Обыватели с тревогой ждали стрельбы и погромов. Вот Виктор с «корешами» и направились послушать, что по этому поводу скажут большевистские ораторы.
Дошли часа за полтора.На площади уже собралась изрядная толпа: рабочие, солдаты, матросы, обыватели. Были даже буржуи, выделявшиеся из толпы шляпами — котелками, дорогими пальто и шубами. Протолкались поближе к трибуне.
Постояли, как и все вокруг, лузгая семечки, которыми тут же в толпе торговали расторопные бабки. Наконец в кузов грузовика, стоящего у крыльца вокзала и выполняющего роль трибуны, под растянутый красный транспарант с надписью «Вся власть Советам!» вылезли первые ораторы. Ведущий митинг матрос дал слово большевику по фамилии Троцкий.
Фамилия эта была известная. Виктор знал, что это один из вождей большевиков. Впрочем, вид у него был невзрачный: щуплый брюнет в круглых очочках, в черном партикулярном пальто и приказчичьей черной фуражке, с козлиной бородкой и усиками, словом, типичный еврей.
Но, голос у него оказался мощным. Без рупора всю не маленькую площадь перекрывал. Толпа прислушалась и затихла. Для начала Троцкий разгромил Временное правительство, заявив, что оно не выполнило ни одно из народных чаяний: войну не закончило, землю крестьянам не дало, да и вообще состоит из одних капиталистов, которые и при царе три шкуры с народа драли, и сейчас дерут. А вот Советы рабочих, солдатских и крестьянских депутатов, за которые ратуют большевики, дадут все это народу, как только придут к власти. Троцкий говорил:
— «Советская власть уничтожит окопную страду. Она даст землю и уврачует внутреннюю разруху. Советская власть отдаст все, что есть в стране, бедноте и окопникам. У тебя, буржуй, две шубы — отдай одну солдату… У тебя есть тёплые сапоги? Посиди дома. Твои сапоги нужны рабочему».
Народ реагировал бурно: хлопали в ладоши, свистели, криками подбадривали оратора:
— Долой войну! Штыки — в землю! Даешь землю! Буржуев — к стенке!
Закончил оратор так:
— Долой Временное правительство! Долой министров — капиталистов! Всю власть — Советам!
Народ в восторге завопил, кто во что горазд:
— Ура! Долой министров! Всю власть Советам! — И прочее разное. Орали так, что Виктор сам себя не слышал, хотя, тоже орал:
— Долой правительство!
Затем слово от анархистов взял член Центробалта матрос Рогов. Заверил, что партия анархистов и матросы Балтфлота по этому вопросу целиком поддерживают позицию большевиков. И в случае вооруженного сопротивления Временного правительства, они готовы сказать свое веское слово. В том числе и орудиями кораблей.
Следом на трибуну выскочил представитель партии социалистов — революционеров, или, как их называли, эсеров, по фамилии Гоц, по виду, как и Троцкий — еврей. Этот завел давно опостылевшую народу песню:
 
Временное правительство — это законный орган власти, назначенный избранной всем народом Думой, а потому отстранить его может только Учредительное собрание, которое соберется в ноябре. Что войну нужно продолжать, поскольку это долг России перед союзниками, что землю народу может дать, опять же, только Учредительное собрание, а никак не самозванцы — большевики. Народ заулюлюкал и засвистел, закричал:
— Долой эсера!
Товарищи Виктора, которые уже пробились к самой трибуне, попытались влезть в кузов, благо борта его были опущены, и стащить оратора на землю. Несколько стоявших у грузовика граждан в штатском, видимо, из числа эсеров, попытались помешать, хватая матросов за полы бушлатов и не давая им влезть в кузов. Виктор врезал одному из них кулаком в бок. И в этот же момент сам получил в ухо, так, что бескозырка с головы слетела. Повернулся и размахнулся, чтобы ответить обидчику со всей матросской силушки. Но, в этот момент его сильно толкнули в спину. Под ногами матроса оказался ледок замерзшей лужи. Ботинки его заскользили по льду и ноги влетели под грузовик. А сам он ударился грудью в борт, опрокинулся на спину и приложился затылком о мостовую. Дальнейшего он не помнил.
Моряки и солдаты быстро надавали по шеям эсерам, заставив тех в спешке покинуть поле боя. Достали из под грузовика Виктора. Затылок его был разбит до крови.Он был оглушен и водил глазами по сторонам, явно не соображая, что с ним приключилось. У водителя автомобиля нашлась чистая полотняная ветошь. Голову раненому обмотали ветошью, сверху нахлобучили бескозырку. На ногах Виктор держался не твердо, его покачивало, как пьяного. Приобняв его с двух сторон за плечи, кореша повели его на ближайшую остановку конки. В вагоне пострадавшего за дело революции усадили на лавку, согнав какую-то тетку. Он вроде бы пришел в себя, только все время осматривался вокруг и с беспокойством спрашивал:
— Куда это мы едем? — Ему отвечали:
— В экипаж. — Затем он спрашивал:
— А какое сегодня число? — Ему отвечали:
— 21 октября. — Он на пару минут успокаивался, а затем снова задавал те же два вопроса. Товарищи сделали вывод, что мозги свои он встряхнул изрядно. По приходу в экипаж Виктора доставили в лазарет. Осмотрев пострадавшего, и ответив на два все тех же вопроса, старый фельдшер сделал вывод:
— Сотрясение мозга. — Затем промыл рану, выстриг вокруг нее волосы, зашил рассеченную кожу, наложил свежую повязку, велел братве раздеть раненого до исподнего и уложить на кровать в лазарете. Медбрату велел поить пациента сладким чаем, еды не давать. Прописал постельный режим и покой. Друзьям сказал, что дней через пять — семь мозги у раненого встанут на место. Дело обычное. В лазарете в единственной палате на 6 коек уже лежали двое с поломанными руками и один с пробитой головой, пострадавшие в драках,и один матрос с воспалением легких. Железняков получил от фельдшера успокоительные снотворные капли и заснул.
2. Котов — Железняков.
Котов gришел в себя, лежа на узкой жесткой металлической койке, по типу казарменной, под жестким и колючим шерстяным одеялом синего цвета. Сильно болел затылок. Увидел слева от себя оштукатуренную стену, крашенную зеленой масляной краской. Ближе к потолку — побеленную, как и сам потолок. Под потолком на витом шнуре висела горящая лампа накаливания без плафона. Лежал он лицом к окну, за окном было темно. Пощупав голову руками, он обнаружил на ней повязку. Что-то в руках насторожило его. Повертев ладонью с растопыренными пальцами перед глазами, он удивился.
Ладонь была не его. Вместо хилой и корявой старческой лапки с дряблой кожей впигментных пятнах и выпирающими венами он увидел сильную широкую лапу, с крепкими ногтями, в мозолях. Причем, вявно молодой загорелой и упругой коже.
И тут он вдруг обнаружил, что в его голове имеются две памяти. Одна его собственная, а другая — молодого матроса Виктора Железнякова. В этой памяти он увидел, как сходил с братвой на митинг, и как подрался. Обратившись к этой памяти, он вдруг обнаружил, что помнит очень многое: отца, мать, братьев и сестру, детство, отрочество, юность, учебу в школе, работу на заводе, флотский экипаж. Словом — всю жизнь Железнякова. И весь последний день.