Дьявол в руинах (ЛП)

— Элли, — говорю я, называя ее по имени, которое используют самые близкие ей люди, — пожалуйста. Ты можешь рассказать мне.
Она снова смотрит на сына, как бы спрашивая разрешения, и Ник кивает один раз.
Взявшись за перила кровати, Элли снова смотрит на моего отца. Выражение ее лица утратило мягкость заботы. Ее суровые черты высечены изо льда, а ледниково-голубые глаза бесстрастны.
— В нашем мире женщина должна быть сильной, — говорит она. — Мы устроены по-другому. Мы можем выдержать почти все, что на нас обрушится, у нас нет выбора. Но… — Она опускает руку и гладит седые волосы моего отца. — Есть предел тому, сколько дерьма мы выдержим.
Когда она поднимает взгляд, то видит Ника.
— Я бы продолжала терпеть его издевательства. Это было то, на что я согласилась в нашем контракте. За грехи твоего отца, за обиду, которую держал Эрнесто, я охотно терпела все это. Однако в тот момент, когда он нарушил эту сделку, все ставки были отменены.
Пол подо мной сдвигается, и я не уверена, что мне стоит что-то говорить. Я знаю, что жестокость моего отца может выходить далеко за рамки того, чему я была свидетелем; я знаю, что он способен на самые мерзкие злодеяния, но каким-то образом я все еще была очень защищенной, все еще верила в маску, которую он носил.
Элли потуже повязывает шарф на шею, глядя на меня.
— От яда, который я использовала, нет противоядия, — говорит она. — Ради тебя, Брианна, я хотела бы избавить тебя от этих страданий. Но мне не жаль.
Женщина, которая была моей мачехой последние два года, только что призналась, что ввела моего отца в кому, от которой он, скорее всего, не очнется. Она практически убила его.
Я поворачиваюсь, чтобы оценить реакцию Ника.
Его нейтральное выражение лица леденит мне кровь.
— Почему? — Его единственное слово гулко расходится по комнате.
В глазах Элли блестят непролитые слезы.
— Ты думал, я позволю ему убить моего сына? — Ее взгляд переходит на меня, за слезами скрывается настоятельный призыв. — Мисс Кассатто, я добровольно отдаю себя в ваши руки. Я сделала признание. Меня будут судить по закону клана, и я понесу наказание. Поступок моего сына прошлой ночью, я уверена, тоже имеет последствия, и я их приму. Пощади его, и получишь мою голову.
Тревога поднимается во мне, как прилив, и ревом заполняет уши.
— Почему ты так со мной разговариваешь? — В глазах Элли мелькает растерянность, она смотрит сначала на Ника, потом на меня. — Теперь ты хозяйка Ндрангеты.
Я поворачиваюсь к Нику в поисках другого объяснения.
— О чем она говорит? — Его мать подходит к нему и останавливается, чтобы коснуться его щеки.
— Я обещала тебе империю, amato figlio.
— Смерть и разорение, — говорит он. — Ее рот сжимается в твердую линию.
— Значит, ты сделал свой выбор. — Ник кивает один раз.
— Сделал. — Пока они обмениваются секретами под пристальными взглядами, я поворачиваюсь лицом к кровати отца и смотрю на человека, который причинил столько боли и страданий во имя своей коррумпированной власти.
— Мне нужно поговорить с отцом, — говорю я.
Я чувствую сильное присутствие Ника.
— Ты уверена? — Я делаю вдох и поворачиваюсь лицом к Элли.
— Отведи своего сына к врачу, — говорю я ей.
Ее изящные бровь взлетает вверх.
— По какой-то конкретной причине?
— Я ударила его ножом. — Она задерживает взгляд на мне еще на мгновение, и я вижу под ее полированным фасадом закаленного солдата, женщину, мать, которая готова совершить и совершила невыразимые поступки ради любви к ребенку. Я завидую этой любви и немного пугаюсь, когда в голову приходит мысль, что однажды мне придется иметь дело с мачехой.
Затем ее рот растягивается в лукавой улыбке. За маской свирепых доспехов проскальзывает нотка одобрения. Она больше ничего не говорит, кивает и выходит из комнаты.
Ник замирает рядом со мной, полагаю, чтобы убедиться, что со мной все в порядке, но когда я делаю шаг к отцу, слышу, как закрывается дверь больничной палаты.
Стоя у его кровати, я смотрю на руку отца. Еще вчера его кожа выглядела совсем иначе. Теперь она тонкая, как будто то, что делало его живым, уже покинуло его тело.
 
Он все еще мой папа. В этом жестоком мире мы рождаемся, и, возможно, у нас даже нет выбора, кем стать. Его отец передал ему наследие жадности и жестокости, и если бы у Эрнесто Кассатто был сын, он передал бы ему то же самое наследие.
Я касаюсь холодной руки отца и провожу по его дыхательной трубке возле его бледного лица.
— Таков закон клана, — говорю я срывающимся голосом, — когда член семьи позорит себя, требуется убийство чести, чтобы очистить нашу кровь.
Я протягиваю руку и нажимаю кнопку на аппарате искусственной вентиляции легких. Раздается длинный гудок, несколько импульсов, когда воздух выходит, затем тишина. Для пущей убедительности я вынимаю трубку, позволяя отцу умереть с небольшим чувством собственного достоинства.
Если мы хотим, чтобы наступило новое царствование, в котором действительно произойдут перемены, то они должны начаться здесь. Со смерти старых порядков.
Дверь открывается, и вбегает медсестра, я делаю шаг назад. Я смотрю, как он берет трубку и пытается ее вставить, потом суетится над аппаратом, но уже слишком поздно. Аппарат, отслеживающий его сердцебиение, показывает ровную линию.
— Что случилось? — требует она.
Я смотрю ей в глаза и произношу.
— Люди снаружи дадут вам достаточно денег, чтобы ваши дети или будущие дети могли учиться в колледже. В противном случае вы не проживете достаточно долго, чтобы увидеть, как они туда пойдут. Мы договорились?
Ее испуганные глаза задерживаются на мне на несколько секунд, прежде чем она с дрожью кивает.
— Хорошо. — Я поворачиваюсь к двери, но останавливаюсь, прежде чем выйти. — Я очень надеюсь, что ты не заставишь меня пожалеть о своем решении оставить тебя в живых.
Я выхожу из палаты, и на мои плечи ложится тяжелый груз.
Двое охранников по обе стороны двери склонили головы в знак скорбного уважения к покойному боссу Ндрангеты. После минуты почтительного молчания они поднимают головы в знак признательности и кивают.
Когда я удаляюсь по коридору, они следуют за мной.
У меня возникает неловкое желание оглянуться, но я продолжаю смотреть вперед, выискивая Ника в занавешенных комнатах. Все это время в моей голове крутятся мысли о том, какие меры мне нужно принять, что нужно сделать, чтобы мы с Ником покинули Пустошь.
Я нахожу Ника в больничной палате, кровать не тронута. Я улыбаюсь ему, пока медсестра заканчивает завязывать шов. Я вижу, как он отказывается садиться на кровать, затрудняя работу бедной медсестры.
— Где Элли? — спрашиваю я.
— Ей нужно было кое о чем позаботиться, — говорит он, опуская рубашку. Он кивает и благодарит медсестру, а затем делает шаг ко мне. — Ты в порядке?
Я киваю, хотя и не уверена, что чувствую. Отстраненной, отчужденной. Все, что я знаю, — это то, что я больше не хочу быть здесь.
Встретившись с его глазами, я издаю тяжкий вздох.
— Мне стало лучше, когда тебя наконец-то зашили как следует.
Его улыбка беззастенчива и прекрасна. Как я и предполагала, она почти испепеляет меня.
Я прикасаюсь к пуговице на его рубашке, нуждаясь в том, чтобы быть связанной с какой-то его частью.
— Отвези меня домой.
По дороге в особняк Эрасто Ник рассказывает мне о многочисленных закулисных сделках, которые произошли сегодня утром, пока мой отец лежал на больничной койке. Когда босс самой могущественной преступной организации впадает в кому, по преступному миру прокатывается темная волна активности.
Поскольку это был последний контракт, заключенный по правилам, Коза Ностра предъявила претензии на территорию Ндрангеты. Однако это была лишь формальность, и ее быстро отменили во время встречи с Лучаном Кроссом и Сальваторе Карпелла.
— Брачный контракт аннулирован, — говорит Ник, въезжая в ворота своего дома. — Поскольку Кассатто был силой, стоящей за контрактом, требующим наследника, а наследника мужского пола нет, его смерть означает, что он может быть аннулирован с любой стороны.