Прекрасное чудовище

— Итак, пахан приказал тебе решить за него эту проблему, не так ли?
– Я бы сделал это, даже если бы он этого не сделал– , — огрызается он. – Какого черта, Рафаэль? Мы сотрудничаем уже много лет. Это была своего рода расплата? И если да, то для чего?–
– Это не так.
– И что? Вас кто-то нанял для этого? По какой цене? Дерьмо. Если бы ты позвонил Роману, когда получил контракт, он бы заплатил тебе двойную цену только за то, чтобы ты немедленно отправил ее обратно.
– Мне сказали, что не все вещи имеют цену. Теперь я убежден, что это правда. Я киваю в сторону пистолета в его руке. – Не стесняйтесь делать то, ради чего вы пришли сюда.
— Что, ты будешь просто сидеть и позволять мне убить тебя?
– Таков план.
– Почему?–
— Потому что альтернативный исход этой встречи — я убью тебя, Белов. И, к сожалению, я не могу этого сделать.
Мой взгляд скользит по маршруту, который мы с Василисой прошли, когда провели день на моей яхте, все время чувствуя на себе взгляд русского. Он, наверное, думает, что я блефую, и ожидает, что я в любую секунду вытащу оружие. Если бы на его месте был кто-нибудь другой, мститель Петрова был бы уже мертв. Но Василиса обожает своего дядю. И я никогда не смогу убить того, кого она любит.
— Ты собираешься провести всю ночь, просто глядя на меня? Я спрашиваю.
Белов смеется. — Знаешь, я мог бы поклясться, что ты один из здравомыслящих.
— Боюсь, приобретенное безумие — один из худших видов. Если вы его подхватите, лечения уже не будет. Я встречаюсь с ним взглядом и выплескиваю остатки вина. – Позаботьтесь о ней.
Он поднимает пистолет, целясь мне в грудь. – Я буду.–
В ночи раздается выстрел.
Пуля пронзает мою плоть; ударные волны расходятся по всему моему телу. Боль разрывает мои внутренности, поджигая каждое нервное окончание. Если бы кто-то воткнул мне в грудину перегретый стержень, скручивая его при этом, я думаю, это было бы именно так.
Где-то рядом вдруг звучат ноты знакомой песни. Я почти смеюсь, когда узнаю – Гангстерский рай. Музыка становится громче, когда Белов лезет в карман и достает телефон, прижимая его к уху. Не обращая внимания на то, что его прервали, он поднимает пистолет и целится мне в голову.
Я вижу, как шевелятся губы Белова, когда он разговаривает с тем, кто его зовет, но теперь все звуки приглушаются, остается только тихое бормотание. Становится все труднее дышать. Свет лодок намного более размыт. Я закрываю глаза и позволяю тьме забрать меня. Но на пороге мимолетная мысль вторгается в мой разум.
 Мне следовало засунуть одну из своих рубашек ей в рюкзак. 
 Глава 20 
 
 
— Не прикасайся ко мне, — задыхаюсь я и выдергиваю руку из хватки отца.
Он висел надо мной все десять часов полета. Если бы на борту были парашюты, я бы надел на него один и вышвырнул из проклятого самолета.
– Вася, детка. . . Он выкарабкается. Он снова пытается взять меня за руку, но я отбрасываю ее.
— Ты послал дядю Сергея убить человека, которого я люблю, — огрызаюсь я, едва удерживая слезы. – В своей болезненной, маниакальной потребности уберечь меня от вреда, ты причинил мне самую сильную боль. Я тебя ненавижу. Боже, я так тебя ненавижу.
– Пожалуйста, Вася. . .
— Роман, — говорит мама, сидя рядом со мной. — Иди, сядь сзади.
– Но . . .
— Ну, котик, — рычит она и обнимает меня. – Что сказал брат Рафаэля?–
– Он все еще в операции. Его второй. Хирургам пришлось вернуться, чтобы остановить внутреннее кровотечение. Это еще не самое худшее. Затаив дыхание, я пытаюсь произнести следующие слова. – По прибытии он потерял сознание, и им пришлось его реанимировать. Я прижимаю ладони к глазам.
Прошли часы с тех пор, как я мог дышать полной грудью. Быстрые, неглубокие вдохи — это все, что мне удается, чтобы преодолеть ком, образовавшийся в горле. Выживаемость при огнестрельном ранении груди низкая, особенно из мощного оружия и на близком расстоянии. И зная моего дядю, он, вероятно, использовал одно из своих огромных ружей.
 
Мама сжимает мою руку. — С ним все будет хорошо, Василиса. Я обещаю тебе. С ним все будет в порядке.
Самолет наклоняется. У меня звенит в ушах, но не потому, что мы приземляемся. Внутри меня нарастает крик, давящий на мои легкие и разум, готовый вырваться на свободу. Я хочу выпустить это наружу, но боюсь, если я это сделаю, то не смогу остановиться.
При ударе колес о землю раздается небольшой удар. Я встаю со своего места и бегу к двери еще до того, как мы прекращаем движение. Потребовались часы, чтобы найти самолет, который мог бы доставить нас на Сицилию в короткие сроки, и я не теряю ни минуты, чтобы добраться до своего человека.
Стюардесса бежит впереди меня, преграждая мне путь к двери. Протесты, вероятно, покидают ее рот, но для меня они звучат как не более чем бормотание.
– Двигаться!– Я рычу и пытаюсь пройти мимо нее, но две сильные руки обхватывают меня сзади.
– Василиса. . . Голос моего отца рядом с моим ухом. – Пожалуйста.–
– Отпусти меня.– Я пытаюсь высвободиться. – Никогда, черт возьми, не прикасайся ко мне! Я даже не могу видеть тебя!–
Он продолжает говорить, слова, призванные меня успокоить, но ничего не проникает в мой мозг. Все мое внимание сосредоточено на двери самолета в нескольких футах от меня. Минуты, необходимые самолету, чтобы вырулить на взлетную полосу, кажутся годами моей жизни. Когда дверь наконец открывается, я вбегаю в нее и спускаюсь по ступенькам.
Дядя Сергей стоит у припаркованной машины, подъехавшей к краю взлетно-посадочной полосы. Он все еще одет в свою обычную тактическую форму, свою обычную одежду, когда он кого-то выслеживает для Братвы. Я тоже не могу на него смотреть.
— Отведи меня к нему, — говорю я, проходя мимо дяди и направляясь к пассажирской двери.
— Давай подождем…
– Отведите меня к нему!– Я реву. – Сейчас!–
Дядя Сергей бросает взгляд через плечо на самолет, где мои мама и папа как раз спускаются по лестнице. Я не особо жду, что он сдвинется с места, поскольку он предан только пахану, но он кивает и садится за руль.
Машина рвется вперед. Я сжимаю руки на коленях, лихорадочно крутя вокруг пальца простое серебряное кольцо.
  * * *  
– Я прошу прощения.– Медсестра за информационным столом качает головой. – Но, как я уже говорил вам, я не могу раскрывать информацию о пациенте никому, кроме ближайших членов семьи.
— Пожалуйста, — прошу я, сжимая перед собой белую стойку. — Просто скажи мне, жив ли он.
– Я не могу. Мне жаль.–
Я прижимаю руки ко рту. Этот крик в моем горле готов взорваться, давление настолько велико, что колотится в висках. Мои легкие, должно быть, сжались, потому что мне не хватает воздуха.
Я оборачиваюсь, глядя на множество коридоров и закрытых дверей. Рафаэль жив. Я не приемлю никакой другой возможности. Он где-то там, и я найду его, даже если мне придется пробиваться сквозь каждого проклятого сотрудника службы безопасности больницы.
Мой взгляд падает на фигуру мужчины в джинсах и ярко-желтой футболке, сидящего, сгорбившись, в кресле посередине коридора слева. Это Гвидо. Я бегу к нему с головокружительной скоростью. Этот ублюдок не отвечал ни на один мой звонок за последний час, а я звонил ему по меньшей мере пятьдесят раз.
– Как он?– Я шепчу. – Персонал мне ничего не скажет.
Челюсть Гвидо твердеет. – Все еще на операции.
С моих губ срывается сдавленный всхлип. – Как плохо?–
— Это плохо, — хрипит он, не отрывая взгляда от пола. – Я знал, понимаешь? В тот момент, когда ты сказал мне, что твой отец послал Белова, я, черт возьми, понял.
— Знал что?
Он смотрит вверх, его глаза красные. – Рафаэль был наемником почти два десятилетия. Как вы думаете, сколько раз в моего брата стреляли за все эти годы?–
– Я не знаю.–
– Ни разу. Но вот он здесь, с командой из пяти хирургов, пытающихся залатать его после попадания пули в грудь. Он показывает на меня пальцем. – Рафаэль просто сидел и позволял Белову пристрелить себя. Из-за тебя!–