Её несносный студент (СИ)
Не возражаю, возвращаюсь на свое место, с нарастающим чувством предстоящего пиздеца. Жопой чувствую, что последующий разговор мне не понравится. Хотя бы по тому, как мать Ксюши поджимает губы и теребит в руках салфетку, можно сделать вывод, что ничего хорошего я сейчас от нее не услышу.
— Егор, ты меня сейчас правильно пойми, — ну вот нормально же общались, чего начинается-то. — Поправь меня, если я ошибаюсь, тебе восемнадцать, ты учишься на первом курсе и…
— Давайте хоть вы не будете делать мне мозги, ваша дочь с этим сама прекрасно справляется.
Получается слишком резко, но меня уже конкретно так подзадолбала тема разницы в возрасте.
— Ты не кипятись.
— Слушайте, да, мне восемнадцать, да у я учусь на первом курсе, да, у меня ничерта нет кроме крутой тачки, подаренной дедом, небольшого, пока еще неоформленного официально дела на пополам с лучшим другом, и мозгов, которыми меня, слава Богу, не обделили, но я не буду выслушивать очередной бред о том, что у нее есть дочь, я слишком молод и так далее, и тому подобное. Вы мне нравитесь, правда, я не хочу с вами ссориться, и очень хочу дружить, но обсуждать с вами наши с Ксюшей отношения я не стану.
Она смотрит на меня, слушает чересчур эмоциональную речь, но не перебивает, позволяет высказаться. Я, конечно, понимаю, что перегибаю, все же нужно держать себя в руках, и, наверное, будь речь о другом, я бы держал, ведь никогда излишней вспыльчивостью не отличался, да и терпения было через край. Но все это было до Ксюши.
— Я не собиралась читать тебе нотации о разнице возрасте, — наконец произносит женщина, — это последнее, что меня волнует, Егор, — удивляет меня Арина Викторовна.
— Тогда к чему этот разговор?
— А к тому, Егор, что в жизни Ксюши уже был один вот такой красивый, восемнадцатилетний мальчик, из обеспеченной семь и с, как ты выразился, крутой тачкой. Мальчик заделал ей ребенка, разбил сердце и укатил покорять столицу. Я не хочу, чтобы моя дочь снова испытала то, что испытала, и как она по ночам плачет, я тоже видеть не хочу. Она, конечно, хорошо это скрывает, но я слышала рыдания своей дочери пять лет назад, и слышала их год назад.
В общем-то ничего нового я не услышал. И без разговора этого, я прекрасно понимал, как оно было. Разве что то, что из-за меня она в подушку рыдала. Плохо, но в этом мы виноваты оба. Потому что разговаривать надо, а не женихов всяких выдумывать.
— Все, что хотел, я вам сказал, а сравнивать меня с отцом Кати не надо, у нас изначально разные вводные данные.
— Хорошо, если так, — она вздыхает, качает головой и поднимается с места. — Ладно, я тебя больше не задерживаю, иди к ней, раз уж пришел. Где детская, стало быть, знаешь, спальня Ксюши рядом.
Ничего не отвечаю, поднимаюсь следом, и иду к Александровне. На душе как-то паршиво. Подхожу к двери, прислушиваюсь к тишине за ней. Осторожно нажимаю на ручку, открываю дверь, стараясь не шуметь, чтобы не разбудить Александровну. Осматриваюсь в небольшой спальне, она явно поменьше будет, чем соседняя детская. Комната практически пустая. Большой шкаф у стены, кровать по середине, письменный стол в углу, да кресло большое в углу. Вот и вся мебель.
Мое внимание внезапно привлекает что-то большое и мохнатое, присматриваюсь и узнаю медведя, которого лично приволок несколько дней назад. И теперь смотрю на это чудо мохнатое, на кресле уложенное и улыбаюсь. Потому что Александровна моя его все-таки забрала. Себе забрала.
Перевожу взгляд на спящую Ксюшу, подхожу ближе, сажусь на кровать, протягиваю руку к ее лицу, просто потому что хочется, дико хочется, к ней прикоснуться. И как только касаюсь ее, чувствую исходящий от тела жар, и испарину, выступившую на лбу. Температура явно повышенная и мне это совсем не нравится. Чуть спускаю одеяло и дотрагиваюсь до тонкой, пропитавшейся потом, мокрой футболки. Да, Александровна, угораздило же тебя.
Вздыхаю, встаю с кровати и подхожу к шкафу. Не хорошо, конечно, в чужих вещах рыться и правильнее было бы позвать мать Александровны, но я ведь весь такой неправильный. Достаю из шкафа сухие вещи и возвращаюсь к кровати.
— Ксюш, — тереблю Александровну за плечо, — Ксюш, просыпайся. Ксююш.
Разбудить ее получается не сразу, она всеми силами от меня отмахивается, морщится смешно и пытается отвернуться. И когда наконец открывает глаза, не сразу понимает, кто перед ней находится.
— Т…ты? — сводит брови к переносице, щурится.
— Я, Александровна, я, — улыбаюсь своему домовенку.
— Ты что здесь делаешь? — кажется, мы окончательно проснулись.
— Как что? Лечить тебя приехал, болезную. Но давай-ка сначала переоденемся.
Движемся в верном направлении
Ксюша
— Т…ты?
Мне кажется, что я брежу, потому что улыбающийся Волков, сидящий рядом, с моей одеждой в руках явно не настоящий. Не может он быть настоящим. Только не здесь, не в моей спальне.
— Я, Александровна.
Нет, голос совершенно точно настоящий и Егор вполне реальный.
— Что ты здесь делаешь?
— Как что? Лечить тебя приехал, болезную. Но давай-ка сначала переоденемся.
Я все еще не слишком хорошо соображаю, меня знобит, голова раскалывается так, словно ее долбят перфоратором. Ветрянка, точно, чертова ветрянка. Мне так плохо не было с тех пор…да, Господи, никогда не было. Проклятая детская болячка.
— Иди ко мне, — разбираю вкрадчивый шепот рядом.
Волков просто притягивает меня к себе, а мне, несмотря на всю паршивость моего состояния, хочется улыбаться. Вот так глупо и просто, потому что он пришел, ко мне пришел. И не нужно ему, конечно, знать о том, как одна совершенно бестолковая преподавательница литературы полночи себя накручивала, бесконечно себя ругая за непробиваемую тупость.
Он ведь мне и правда нравится, больше, чем нравится, и обманывать саму себя становится все сложнее. И вчера, после всего, что я ему позволила, захлебываясь собственными стонами, утопая в небывалом удовольствии, я и мысли не допускала, что он вот так просто меня отпустит и собственноручно доставит домой. И всю дорогу до дома я давила в себе неподдельное, горькое разочарование. Глупо? Возможно.
А что в общем-то я могла ему предъявить? Да что там, я и слова выдавить не могла, молча строила догадки, мучительные и совсем не радужные. Потому что не так должен был закончиться этот вечер, совершенно не так. Я ничего понять в общем-то не успела, а Егор не пытался объяснить, просто вызвал такси, привез меня домой, проводил до квартиры и не мимолетно коснувшись моих губ, исчез, оставив после себя лишь флер горечи и непонимания.
И все бы ничего, и возможно, я бы себя не накручивала, если бы в мыслях то и дело не всплывали воспоминания о девице, что так просто касалась моего Волкова. Моего? Я однозначно тронулась умом, если действительно назвала его своим, пусть даже мысленно.
— Ксюш, ты где витаешь?
— А? Что? — кажется, я и правда слишком глубоко погрузилась в собственные мысли.
— Давай, говорю, переодеваться, — усмехнувшись, он тянется к моей футболке.
— Нет, не надо, — качаю головой, конечно, осознавая, как глупо это, должно быть, звучит.
— Александровна, ты же понимаешь, что я уже все видел? — он улыбается, довольный собой, словно кот, сметаны объевшийся. — И увижу ещё не раз.
Господи, ну зачем он это сказал? Чувствую, как щеки наливаются румянцем, и мне почему-то стыдно, до ужаса стыдно, особенно после того, что он делал ночью, после того, что делал своим языком у меня между ног. И зачем я только об этом вспомнила?
— Я...я сама, — хвастаюсь за края промокшей насквозь футболки, не позволяя её с себя стянуть. — Я могу сама переодеться.
— Можешь, конечно, можешь, но не будешь, потому что мне охренеть как понравилось тебя раздевать...
Ответить он мне не позволяет, словно оголодавший зверь, с каким-то отчаянным стоном набрасывается на мои губы, развеивая последние сомнения. А я ведь действительно боялась, боялась, что после вчерашнего вечера он просто потерял ко мне всякий интерес, оттого и отпустил, отправил домой. Потому что подобное его поведение никак не укладывалось в логическую цепочку, выстроившуюся в моей голове в тот момент, когда, лежа полностью обнаженной на кровати, испытав небывалое просто наслаждение и ожидая такого логичного на тот момент продолжения, я его не дождалась. Сдержанность и какая-то совершенно неизвестно откуда взявшаяся вежливость выбили меня из колеи, а предложение проводить до дома и вовсе опустило на грешную землю.