Её несносный студент (СИ)

Мужик таким поворотом событий явно недоволен, я даже с заднего сидения чувствую, как он напрягается, сдерживаясь из последних сил. Держись, парень, тебе с Белым особенно весело будет, он у нас спец по организации веселья. Я до сих пор помню незабываемую поездку в чешский полицейский участок.
Нет, никакого беспредела не было, и обходились с нами вполне вежливо, но Белый — это, сука, Белый. Нахрена, спрашивается, было выделываться, когда все, чего хотели полицейские — предоставить, сука, документы, которые, кстати говоря, у нас были при себе. Дебил мажористый.
Кошусь на Белого, я его давно таким серьезным и напряженным не видел. Как-то удавалось там —вдали от родного дома — сглаживать углы, а здесь… здесь же ему все о матери напоминает и о дне том страшном, когда он мать потерял и сам чуть было с жизнью не простился.
—Зря я затронул тему, — произношу миролюбиво.
Напряжение немного спадает, пожалуй, нам все же стоит обходить стороной щекотливые темы.
  
Отцы и дети...
 
Родной дом встречает меня не слишком приветливой обстановкой. В целом, ожидаемо. Мама появляется на крыльце, как только я вхожу на территорию особняка, видимо, уже доложили. Осматриваю внушительных размеров двухэтажное строение, усмехаюсь, и кому все это надо.
Предки этот дом в конце прошлой зимой приобрели, обстановку решили сменить, когда я после случая с Александровной сорвался и пустился во все тяжкие, с загулами до поздней ночи, стычками с полицией и крупными штрафами за езду в нетрезвом виде, которые, естественно, были мимо кассы пропущены.
Отец рвал и метал, по сей день помню его глаза бешеные, когда я очередной финт с ушами выкинул. Батя орал тогда, как в жопу раненный, а мне плевать было, настолько, что я просто плечами пожал и даже дослушивать не стал. Из правильного ботаника-отличника превратился в мажора пришибленного, со всем вытекающими.
Меня тогда в чувства Славка привела и мужик ее придурочный, но правильный. Челюсть у меня до сих пор удар его помнит, тоже, кстати, очень правильно поставленный. Я тогда на месте охренел, когда по роже получил, не успев увернуться, я даже не помню, когда в последний раз удар пропускал, а тут пропустил. Мужик, в общем-то, оказался профи, я смекнул быстро, зубы стиснул и молчал потом, фраза «я тебе глаза на жопу натяну, если продолжишь мне жену волновать» очень действенной оказалась.
Я успокоился, снова за ум взялся, правда, дыра в груди никуда нахер не делась, а так, в целом, жить можно было. Тогда-то батя и решил меня в Европу учиться отправить, опасаясь очередного срыва. Срыва не было, впрочем, как не было и Англии, в которую они меня с матерью сунуть хотели. Я тогда рогами уперся. Нехер, не надо мне жизни в лучших традициях детей российских олигархов. Белый тогда тоже психанул, нет и все, в общем каким чертом мы пришли к Чехии, одному Богу известно. Предки сдались, в целом, отец был рад довольствоваться и малым.
Он же не знал тогда, что спустя два месяца, Белый психанет вновь и решит вернуться на родину, а я, не будь дураком, тотчас же собрал чемоданы, позвонил деду, чтоб на месте с универом решил, взял все необходимые справки в местном универе, которые, впрочем, здесь никому не упали, потому что дед все решил меньше, чем за пару дней, и, широко улыбаясь, оповестил родителей о возвращении.
Радости отца не было предела, до сих пор нарадоваться возвращению сына не может. Дед говорит, у бати глаз дергаться начал, но это ничего, это нормализуется. Главное, я дома. И, черт возьми, я все-таки рад оказаться в родной дыре. Ладно, не совсем дыре. Вообще не дыре. В общем я рад.
— Даже не обнимешь? — улыбаюсь матери, она-то, несмотря ни на что, отходит быстро.
— Обниму, конечно, — мама улыбается в ответ, обнимает меня, качая головой и сетуя, какой я все-таки дурак.
— Хоть бы поинтересовалась моим полетом и самочувствием, — смеюсь, пока мать возмущается моим поспешным решением и ребяческим поведением.
— А чего им интересоваться, когда ты здесь и сияешь, как хорошо начищенный самовар, — справедливо замечает мать, входя в дом.
 
Плетусь за ней со своим большим чемоданом.
— Отца нет? — спрашиваю, осмотревшись в гостиной. В доме тихо, только со стороны кухни доносится голос Тамары Васильевны — нашей местной Фрекен Бок, отчитывающей Ольку, помощницу свою. Мне порой даже жаль девчонку, ни дня без нагоняя у нее не проходит.
— Дома, — отвечает мать, и вздыхает тяжело, — в кабинете с утра сидит, идиот упрямый, — в выражениях маман никогда не стесняется, что на уме – то и на языке, отец привык, слегка поседел за годы супружеской жизни, но привык.
— Ясно, — пожимаю плечами, — я в душ быстро и спущусь.
Поднимаюсь на второй этаж, туда, где расположены спальни и кабинет отца. Отца, ожидаемо, по пути не встречаю, видно сидит себе, дзен познает, перед встречей с любимым сыном. Ну пусть познает.
Мне в общем-то фиолетово, что он по этому поводу думает, пусть хоть бесконечно дуется, я своих решений не меняю. Раз уж вернулись домой, здесь значит и останемся.
Душ я принимаю быстро и, облачившись в чистую домашнюю одежду, спускаюсь вниз. Отца все также не наблюдаю. В кухне только суетящаяся Олечка, пугающая Тамара Васильевна и мама. Две последние о чем-то мило беседуют, но замолкают сразу, как только в кухне появляюсь я.
— Кормить-то будете? — усмехаюсь, осматривая трех женщин.
Олечка краснеет густо, смешная она все-таки. Откуда-то из глубинки к нам приехала, то ли троюродная, то ли еще какая, племянница Тамары Васильевны, седьмая вода ни киселе, в общем. Хорошая девчонка, пугливая, правда, нелюдимая и молчит все время, только на вопросы коротко отвечает.
— Ты еще больше стал, что ли.
— Вам кажется, теть Том, — смеюсь, обнимаю женщину.
Она мне как вторая мама, с детства меня знает и воспитывает, сколько себя помню, столько она у нас работает. Теперь вот вместе с Олькой, потому что дом все-таки не наша трешка, пусть и крупная.
­— Хмм, — за спиной раздается глухое покашливание.
Оборачиваюсь. Отец все же решил почтить нас своим присутствием. Говорить не торопится, меня взглядом только буравит.
— Че, даже не поздороваешься? — пожимаю плечами, протягиваю отцу руку.
Он не особо торопится ее пожимать. Отношения у нас с ним испортились после того случая в лицее, когда я осмелился ему угрожать. Отец мне до сих пор мои закидоны простить не может, да и гордость я его порядком задел. А не нужно было мою женщину оскорблять, пусть даже она так и не стала моей.
В груди опять противно ноет от одного лишь воспоминания об Александровне.
— Я все еще надеюсь, что ты возьмешься за голову и передумаешь, — наконец произносит отец, пожимает мою руку и, не глядя на меня, идет к столу.
Индюк упертый, да только я вот точно такой же. Характером-то я в него.
Олечка с Тамарой Васильевной предусмотрительно исчезают из кухни, чуя надвигающуюся бурю, мама поджимает губы, садится за стол рядом с отцом, но ничего не говорит, видно, что сдерживается. Она тоже не в восторге от происходящего, от отношений между мной и отцом напряженных, но старается в это не вмешиваться. Все же мужики, как-нибудь сами со своими соплями разберемся.
— Не передумаю, — выдаю твердо, понимая, что нарываюсь. Сам же занимаю место напротив отца. Он оотрывает взгляд от своей тарелки, переводит его на меня. — Я приехал насовсем, возвращаться в Чехию я не собираюсь.
Я выдерживаю недовольный взгляд отца, глаза в глаза. Не каждый так может, обычно люди сразу тушеваться начинают, а я могу, с детства, на равных на него смотреть, и, если я что-то решил, значит я решил, и гляделки эти ничего не изменят, он это знает прекрасно, просто смириться не может. Как-никак я сейчас его авторитет подрываю, пусть никто этого и не видит, но батя это дело не любит.
— Ты хоть понимаешь, какую глупость совершаешь? — он все-таки не выдерживает, взрывается, голос повышает. А зря. На меня вот такие психи не действуют. Я смотрю на него молча, к еде не притрагиваюсь, жду пока продолжит, выговорится. — Какое образование ты здесь получишь? Ладно бы еще в столицу, так нет же, его в наш задрипанный универ потянуло.