Урощая Прерикон (СИ)
Рядом с Кавалерией стоял громадный Джек. Он сам был как холм. Каждый раз, когда лошадь порывалась сбежать, верзила останавливал ее и возвращал. Один раз Беда даже решилась напасть на Джека, встав перед ним на дыбы и замолотив копытами, но с удивительной для его габаритов легкостью Джек уклонился, а когда кобыла снова встала на четыре, залепил ей такую пощечину, что она едва не повалилась на землю. Воспользовавшись замешательством Беды, Кавалерия с разгона заскочил на нее и выдержал около четырех секунд бешеного родео, прежде чем был сброшен. В жизни он часто падал, и научился по возможности безболезненно приземляться, поэтому тут же вскочил, и все вернулось на круги своя.
Они ходили вокруг друг друга, как равные друг другу боксеры ходят по рингу, иногда лошадь бросалась на него, иногда он подбегал к ней и предпринимал попытки забраться, но даже с его скоростью и навыками кавалериста ему эту удалось за весь день от силы два или три раза — и то отличный результат — но ни разу больше он не продержался на спине Беды дольше трех секунд. Трудно поверить, но, то, что тогда, у Змеиного каньона, спина Удачи не выдержала его приземления, по всей видимости, спасло Кавалерии жизнь. На той скорости упасть на своих условиях было для него спасением. Получилось куда лучше, чем если бы Беда сбросила его со спины вот так, под копыта целому табуну позади.
— Говорю тебе, ты все неправильно делаешь! — кричал ему раздосадованный Джек, по своему обыкновению, в самый неподходящий момент. — Мы с Боссом часто ездили за город на его конные заводы, там я видел, как поступают с буйными лошадьми профессиональные наездники. Уверяю тебя, если так продолжится и дальше, ты ее испортишь! И мы потеряем много денег. — Послушайся моего совета, надо… — и в этот самый миг, когда он в сотый раз повторял, что, по его мнению, надо сделать, лошадь обычно сбрасывала Кавалерию или он отскакивал от нее. Джек махал рукой, мол, кавалерист кавалеристом, а толку-то? Но через несколько минут снова начинал советовать.
С горящими глазами Энни наблюдала за каторжником, которого еще недавно боялась и считала отторгающим. Теперь она в тайне от себя самой мечтала оказаться на месте Беды. Каждое движение Кавалерии пробуждало в ней женщину. Чтобы чем-то занять пальцы, Энни, лежа там, на вершине, и не сводя глаз с танцев внизу, обрывала лепестки тех цветов, которые собрала. Она доставала из корзины один цветок за другим и раздевала его середину. Изредка дул ветер, задирая подол ее желтого платья, отнюдь не дорожной одежды. Низ его износился, а оборванные края теперь сами напоминал лепестки. Когда дул ветер, Энни спешно придерживала подол и поправляла его, испуганно озираясь при этом, словно школьница, застуканная за чем-то нехорошим, а оторванные лепестки ею каждое такое дуновение сметало с вершины холма вниз, иногда до самого его подножия, где танцевали лошадь и человек. Но Кавалерия и Джек были слишком заняты, чтобы заметить ее. Глаза девушки горели желанием — глаза мужчин горели азартом.
В это самое время Дадли и Даффи копали могилу у корней Старого падуба. Дерево начиналось одним стволом, настолько широким, что даже Джек Решето его бы не смог обхватить. Дальше ствол разделялся на еще семь стволов и четыре из этих семи после расходились еще двумя уже не стволами вполне, а просто толстыми ветками. Вверху же веток потоньше было множество и листьев — тоже миллион, они давали превосходное укрытие от солнца, покрывая тенью почти весь холм. Кроме Старого падуба, больше никаких растений на нем не росло. Только несколько птиц чирикали, сидя в гнездах наверху.
Сначала бандиты хотели вырыть две могилы, как приказал им Мираж, но неудачно выбрали место для первой: слишком близко к корням. К тому же копая могилу, они случайно осквернили чужой прах, чему несказанно удивились — ничто не говорило о том, что здесь кого-то хоронили когда-либо. Разбойники удивились, да и только, в нравственном плане их нисколько не смутил этот факт.
Даффи когда-то расхищением могил занимался в промышленном масштабе, зарабатывая себе на хлеб этим отвратительным делом. Приходилось ему и мародерствовать, обирая еще незакопанные трупы, правда, никогда по большому, как бывает после схваток двух армий, так как полноценные войны еще не коснулись прерий. Такие войны, где тысячи идут на тысячи, ржут кони и ревут пушки, картечью наплевав на жизни людей, и одного неудачного решения полководца достаточно, чтобы армия погибла, а то, какая будет погода, нередко определяет все, и проигрыш в одной ключевой битве способен перевесить сотню побед, — такие войны Прерикону еще только предстояло пережить. Пока что Даффи обыскивал трупы только после перестрелок между бандами, которым хоронить погибших компаньонов не пристало.
В свою очередь Дадли не раз случалось выбираться из собственной могилы. Раскапывать чужие он тоже не гнушался, и вообще, кажется, искренне не понимал, почему это запретно и по уставу религии Единого и по законам Нового пантеона, и из соображений морали, о существовании которой даже не подозревал. Для него все моралисты были идиотами, хотя он никогда об этом не задумывался и даже не знал, что эти люди, которых он не понимал и не уважал, называются моралистами. Просто еще с детства эта мысль о превосходстве практичности над моралью, то есть, упрощая, об его превосходстве над ними, была вбита Дадли в голову отцом. Большинство разбойников считало, что мораль простительна только людям высшего круга, их они с радостью обворовывали и похищали, а после продавали за огромные суммы беспокоящейся родне, если все получалось, а законники не настигали их раньше. Это наигранное беспокойство богачей смешило бандитов еще больше их готовности отдать деньги за какого-то двоюродного сопляка, который и раньше-то ничего, кроме расходов и проблем, семье не приносил. Дадли никого не похищал, и с богачами дел не имел, как и с бедняками, для него все было просто: он только убивал и тех и других, не делая между ними различий, и обирал их до нитки. Ведь покойнику золотые или серебряные зубы ни к чему, а покойнице ни к чему серьги, да и одежда куда больше пригодится ему живому, чем трупу, который никогда в люди уже не выйдет.
Преступников куда больше удивило то, что здесь кто-то хоронил кого-то до них. Они-то думали, что Старый падуб просто так таким огромным вырос, а его, оказывается, еще и «удобряли» время от времени, и корни дерева сидят в земле в обнимку с костями. Скольких же мертвых укрыл этот холм? Или лучше сказать курган? Бандиты недолго думали о том, в их задачи не входило думать. Они даже не стали зарывать то, что вырыли, просто отошли на расстояние, которое сочли достаточным, и принялись рыть новую могилу плоскими камнями, найденными здесь же. Хотя теперь они понимали, что эти камни торчали из земли не просто так — они служили для кого-то надгробием — для бандитов ничего не изменилось. Камни над чьими-то могилами стали безбожникам лопатами.
Несмотря на более чем три метра удаленности от дерева, по мере углубления ямы они вырыли еще несколько скелетов. Их прах так и оставили лежать внизу, попросту углубляя могилу вместе с ним, а иногда и ломая кости скелетов, когда случайно или специально камень находил на них. Здесь не было священника, чтобы прочитать молитву, или мастера ритуальных церемоний, чтобы правильно провести погребение. Они вытащили Билла и Франко из телеги, бросили их у ямы, как два мешка с картошкой, и спихнули вниз ногами. Подобным образом тот, кто достаточно богат, чтобы иметь лишние вещи, выбрасывает на свалку всякий хлам. Можно сказать, что эти горе-гробовщики еще и попинали трупы напоследок за то, что им пришлось их хоронить.
В момент, когда Дадли сбросил вниз первую горсть земли, Даффи остановил его рукой. В обычной ситуации он не посмел бы даже посмотреть на Вешателя, не говоря уже о том, чтобы остановить его, но теперь все было иначе, далеко от обычной ситуации. Он просто увидел, как что-то внизу блеснуло, и жадность этого ворона восторжествовала над страхом перед мрачным душегубом. Даффи спрыгнул в могилу, приземлившись ногами прямо на покойников, и нагнулся, чтобы рассмотреть то, что привлекло его внимание.