Урощая Прерикон (СИ)

«Смотря какие дикари!» — возразит путник, когда-либо бывавший в Брэйввилле — столице Прерикона. В этом огромном и густонаселенном городе, настоящем мегаполисе по меркам прерий, смешались выходцы из самых разных регионов империи. В этом кипящем котле нашлось место для бледнолицых северян, смуглых южан, разнообразных по своей внешности и приметах жителей срединных земель, а также тех и з дикарей Прерикона, которые решили состричь свои косы и стать цивилизованными людьми. Приходиться таким не просто, — сказывается дурная слава Огненноликих и варварское воспитание, но в Брэйввилле к ним отношение получше, чем в остальных городах и поселках, здесь такие перебежчики в своих правах наравне со всеми, — пожалуй, в Брэйввилле, Дамптауне, да и только.
Третье племя аборигенов в момент раскола своего народа, предвкушая войны и желая мир, ушло в южные прерии, где степь чередуется с саванной, а после сменяется песками, там, далеко на юге, о прибережные скалы бьются волны Рокочущего океана. О тех землях мало что известно и дикарям и цивилизованным, как и о союзе кланов, ушедших туда. Они зовут себя Племенем вороного крыла по названию главенствующего клана Вороных, ведущего их всех, и не поддерживают связей ни с Пепельногривыми, чьи земли слишком далеко на севере, ни тем более с убийцами из четы Огненноликих, чуждыми их идеологии. Поговаривают только, что, лишившись поддержки Пепельногривых, а вместе с ней и лошадей, они приручили странных существ, обитающих среди песков, и зовут их туминаками. Никто не знает, что есть туминак, а также кто разносит эту неправдоподобную молву.
Семя идеи, некогда посаженное Миражом в мысли Кнута, дало наконец свои первые ростки. В голове лидера разбойников начало формироваться предприятие — крайне рискованная авантюра, почти безумие, в действительности, и последняя надежда Кнута на сохранение власти. Если вспомнить, чем закончилось для Падре свержение с престола, становится понятным, почему Кнут, переступив через свою трусость, решился пойти на смертельный риск — обворовать дикарей из клана Укротителей. А еще он сделал это потому, что ни разу не видел, как Огненноликие поступают со своими пленниками, в особенности с бесполезными, как он, толстый и старый коротышка. Кнут не потянул бы лямку каторжника, не говоря уже о неподъемном и для сильнейших людей бремени раба этих варваров. К счастью, со стороны имперского закона ему каторга не грозила, лишь виселица, а со стороны дикарей, — не рабство, но томагавк. Укротители не позарились бы даже на волосы Кнута, грязные, седые и сальные, сколько их не мой, оставив скальп при нем, но голову отделив от тела и насадив на кол в назидание всем ворам.
Того же нельзя сказать о прекрасной шевелюре Миража, будто сотканной из сияния Безымянного — третьей луны на небосводе и древнего бога-покровителя воров. Каждый, кто видел ее, влюблялся в нее с первого взгляда и хотел ею обладать. Не исключением были и свирепые дикари, но едва ли Миража это пугало, как и вообще что-либо из того, что обычно пугает других людей. Особенностью его шевелюры было также и то, что она при разном освещении и под разным ракурсом меняла цвет и длину. В связи с другой особенностью, на этот раз не шевелюры, но ее счастливого обладателя, никто, кажется, не считал это странным. Так как Мираж все же был из плоти и крови, вопреки мнению многих его недоброжелателей, а также обладал врожденным чувством себя-прекрасного, ему бы очень не хотелось расставаться со своей головой и волосами в обозримом будущем или вообще когда-нибудь. Именно поэтому Мираж, узнав о решении Кнута обворовать Укротителей и затруднениях в составлении плана похищения укрощаемой кобылы, предложил тому свои услуги профессионального разведчика и отточенные навыки воровских дел мастера.
— Таким образом, мы в качестве куша получаем не только укрощаемую кобылу, но и уже объезженную лошадь дикаря-приманки! — победно закончил Мираж излагать свой план, срывая бурю оваций, что случалось всегда, когда он произносил речь, вне зависимости от ее содержания.
 
Бандиты слушали его, как завороженные, собравшись вокруг плана, нарисованного им на земле у костра. Каждое слово Миража казалось им откровением, так подмастерья слушают мастера, а неофиты — адепта. Когда он закончил, повисла благоговейная тишина, никто из головорезов не решался ее нарушить, вдруг кто-то из толпы обратился к нему:
— Простите, но я не расслышал начало! Не могли бы вы, пожалуйста, повторить еще раз, мистер?
Это говорил бывший кочегар поезда, уставший от тяжелой работы и решивший податься на вольные хлеба разбойника с большой дороги. Копоть так сильно въелась ему в кожу, что лицо его и руки цветом и фактурой напоминали мундир картошки, запеченной на углях. Совсем недавно он пришел в банду Кнута, но уже прослыл никудышным игроком в кости, его так все и звали просто — Кочегаром. На Кочегара тут же зацыкали так, словно он своим обращением нарушил какое-то таинство, как если бы чужак непрошенным гостем вторгся в храм новой для него религии в момент священной для прихожан церемонии и вздумал во весь голос расспрашивать, что означает тот или иной символ или жест. Совсем недавно став бандитом, Кочегар не научился еще ценить красоту и совершенство продуманного до мельчайших деталей плана, прямо как тот, который ему только что описали. Мираж был более чем снисходительным к новичку.
— Глухота — не слепота, мой друг! — сказал он покровительственным тоном. — Стрелять-то ты умеешь, я надеюсь?
Разбойник виновато почесал затылок левой рукой, на его правой руке не хватало указательного пальца и одной фаланги среднего. Он проигрался совсем недавно в кости, а будучи раздетым догола, спьяну-сдуру поставил на кон свою селезенку в надежде отыграться. В этом была доля здравого смысла, так как что делает сердце и печень знают все разбойники, а вот за что ответственна селезенка — неизвестно никому из них. Только то о селезенке и известно, что она иногда воспаляется и потом взрывается, как Смесь Бернштейна. Если вовремя не обратиться к врачу, чтобы он вырезал воспаленную селезенку, то от человека мало что останется! Те же, с кем Кочегар играл в тот раз, все так же спьяну-сдуру приняли его ставку, а когда вместо ожидаемой им семерки выпала двойка, оттяпали ему указательный палец с помощью мачете, не зная, где селезенка находится и не веря вообще, что такой орган у человека есть. За то, что Кочегар пытался схитрить, поставив на кон то, чего у него нет, они, отрубив тесаком его указательный палец, дорезали бедняге еще и фалангу среднего, чтоб он на будущее знал, что мухлевать со своими нельзя. Впрочем, едва ли это происшествие многому его научило: он по-прежнему играл в кости и проигрывался в хлам, но части своего тела на кон больше не ставил, — нет, сэр, этот урок он усвоил! Ругаясь, что Кочегар и раньше делал постоянно, а с начала своей преступной жизни — так и в несколько раз чаще, он проклинал лгунов-врачей, выдумывающих несуществующие органы и болезни, чтобы наживаться на таких, как он, простых и честных парнях.
— Но насколько я понял, стрелять и не понадобиться? — неуверенно уточнил Кочегар, когда Мираж задал ему такой, казалось бы, простой для разбойника вопрос, как умеет ли он стрелять? Дело в том, что револьвер в руке Кочегар держал только два раза в жизни: в первый раз, когда воровал его у торговца оружием, так как узнал, что для того, чтобы приняли в банду, нужно иметь при себе оружие или прослыть печально известным в среде законников, во второй — когда делал ставку во всей той же злополучной партии в кости. В пользу его сообразительности надо, однако, отметить, что, играя в кости, револьвер Кочегар поставил первым после денег, еще до того, как разделся и начал щедро одаривать других людей частями собственного тела.
 
— Значит, не все ты и прослушал! — Мираж довольно растянул свои красные, как спелые вишни, губы в жемчужной улыбке. — Все верно, так и есть! Если дело выгорит, а оно выгорит — это я уж гарантирую (Мираж гарантировал больше, чтобы убедить Кнута, который, нахмурившись, продолжал взвешивать риски, хотя идея обворовать дикарей, как он считал, была его собственной, оригинальной задумкой) — мы получим двух прекрасных лошадей, не заплатив дикарям ни одной жизни и не потратив на них ни одной пули! — Кража, а не сделка, я полагаю! — он в предвкушении потер руки, — ну, есть еще вопросы?