Зачарованное озеро (СИ)
Ну да, разумеется, Тарик ни за что не стал бы задавать таких вопросов — хотя, по совести, ужасно тянуло узнать кое-что о ее былых временах в Гаральяне. Вряд ли такая девчонка до этих дней жила монашенкой — учитывая к тому же известную вольность гаральянских нравов, о которой многие наслышаны. Наверняка и целовалась, и вольности позволяла прогульщикам (не могло у нее там не быть прогульщиков), а то и дальше заходила — кое в чем Фишта наделен прямо-таки волшебным чутьем и никогда не ошибается. Ничего удивительного, если когда-то в умелых объятиях она лишилась того, что иные (но далеко не все из знакомых Тарика, говоря откровенно, вовсе даже не все) считают сокровищем добропорядочной девушки.
Странное чувство у него возникало, когда он думал, что Фишта был прав насчет Тами и кое-что прочитал безошибочно по ее глазам: и непонятное разочарование охватывало, сплетенное с легкой грустью, и в то же время душа наполнялась нешуточными надеждами. Такое вот загадочное раздвоение мыслей и чувств, испытанное впервые в жизни...
— Я вспомнила жутик о незадачливом графе, и мне стало любопытно, — начала Тами тем самым мнимо безучастным голоском, скрывавшим очередное злоязычие. — Тарик, а у тебя есть заветное желание... которое ты мог бы облечь в словеса так, чтобы не получилось двоякого толкования?
Смело можно признаться самому себе: есть с некоторых пор именно такое желание, при встрече с Бродячей Гусятницей не поставившее бы его на место незадачливого героя Стайвена Канга.
Но сейчас о нем следовало намертво помалкивать, потому что оно связано как раз с Тами...
А потому он собрал в кулак всю волю и с самым безразличным видом сказал как мог увереннее:
— Вот так сразу и не скажешь... Не одно желание в голове вертится, и какое из них заветное, с ходу не определишь... А у тебя?
Пожалуй что, Тами ненадолго, но всерьез задумалась. Наконец встряхнула головой так, что волосы еще красивее легли на обнаженные плечи. Бесшабашно сказала:
— Ну, ты и озадачил! Как ты только что сказал, вот так сразу и не скажешь. Желаний много, а которое из них заветное и есть ли вообще заветное — не догадаешься с ходу...
— Ага, а сама меня спрашиваешь.
— Ну, все люди разные... Я подумала, вдруг ты можешь ответить с ходу...
— Увы... — улыбнулся Тарик. И наконец подыскал игривые конечно, но вполне политесные слова: — А вот как ты думаешь: желание поцеловать очаровательную девушку можно отнести к заветным?
Судя по лукавому взгляду Тами, она его прекрасно поняла... ну да, красивым девчонкам такая догадливость как раз свойственна, простушек среди них как-то не бывает. И ответила с улыбкой, от которой не в первый раз сердце провалилось в сладкое томление:
— Это уж каждый сам для себя решает, заветное это желание или нет...
Какое-то время они шагали молча, потом Тами спросила с лукавой улыбкой, уже прекрасно Тарику знакомой:
— И что это означает? Ты на меня смотришь как-то... пытливо.
— Знаешь, что я подумал? — сказал Тарик. — Твой профиль очень красиво смотрелся бы на монетах...
— Вот уж куда мне никогда не попасть! — рассмеялась Тами и заключила серьезно: — И к лучшему, я так думаю. Представь только: мой профиль лежал бы на столах в игорных домах, моим профилем платили бы мзду чиновным и рассчитывались с веселыми
девками, да мало ли в каких неприглядных руках он побывал бы... Разве не отвратно?
— Пожалуй, — согласился Тарик.
Чуть погодя она спросила определенно игриво:
— Тарик, а я, случайно, тебе не снилась?
— Было дело однажды, не далее как прошлой ночью, — сознался Тарик, не видя в таком ответе ничего неполитесного.
— И про что был твой сон? — прищурилась Тами.
Вот тут следовало промолчать. Потому что в долгом и приятном сне (истины ради, оставившем следы на простынях) они с Тами стали героями известной растрепки под названием «Первая мужская постель» — про то, как красивая Школярка, за которой ухаживал бравый королевский гвардеец, однажды согласилась прийти к нему в особнячок и без особого сопротивления долго побывала его игрушкой, о чем подробно похвасталась подругам. (Ходили сплетни, что и растрепки, пусть и не все, сочиняет Стайвен Канг, и Тарик ничуть не удивился бы, окажись это правдой — работа для матерого сочинителя, надо полагать, и нетрудная, и весьма денежная. После того как он случайно узнал, что виршеплет Митраль Тубар на самом деле юная дворянка, выходило, что с сочинителями может обстоять самым причудливым образом.)
Не в силах с ходу придумать ничего убедительно политесного, Тарик смешался:
— Ну, это был красивый сон...
— Не сомневаюсь, — сказала Тами. — Мы с тобой долго собирали цветочки на лугу, а потом гуляли над речкой...
Ее нежный голосок звучал серьезно, но лукавая улыбка показывала: она нисколечко не верит в то, что говорит, и распрекрасно догадывается, каким на деле был его сон. Тарик смутился, но не особенно — в конце концов, человек над своими снами не властен, они приходят какие захотят и разрешения не спрашивают.
Они свернули за угол мимо красивого старинного особняка с гербом над воротами. Красивое было место: особняк стоял на возвышенности, откуда мост Птицы Инотали был виден как на ладони.
К нему вела в давнюю пору вымощенная серым гранитом мостовая, уклон не особенно крутой, но все же неудобный для экипажей и всадников, так что мостом безраздельно владели пешеходы, не опасаясь, засмотревшись на Птицу, попасть под колеса или копыта (а тех дворянских ухарей, что верхом заезжали в самые неудобные для всадника места, еще Чедар Шестой велел наказывать на большущую денежку и приговаривать на год к пешему хождению, и это стало традицией, которую соблюдали все последующие короли; ее оставил в неприкосновенности и Ромерик).
Тами остановилась и долго любовалась мостом. Промолвила:
— Даже красивее, чем на картинках...
— Вот именно, — сказал Тарик с горделивостью столичного уроженца. — Есть мосты и красивее, но это — единственный на свете крытый мост, второго такого нет. Когда Дахор Третий узнал, что король Калартена тоже хочет построить у себя в столице крытый мост, пригрозил, что объявит войну. Калартенцы хорошо помнили, сколько раз мы их били на суше и на море, ихний король испугался и самолично порвал чертежи, и мост построили без крыши...
По правде говоря, в самом мосте не было ровным счетом ничегошеньки красивого. Больше всего он походил на превеликое множество торговых рядов: примерно половину занимает пешеходня, с обеих сторон — кирпичные строения сплошной линией, ряды маленьких полукруглых окошечек под самой крышей, выходящих на реку. Там даже в самый солнечный день царит полумрак, но именно это и любят приходящие туда парочки...
А вот бронзовая статуя Птицы Инотали прекрасной и тончайшей работы — одна такая, самая красивая на свете. Тарик мог об этом судить с полной уверенностью: у худога Гаспера есть альбом, где собраны рисунки и гравюры всех до одной статуй Птицы, что возведены в нашем мире, числом сорок шесть, от маленьких — величиной с натуральную лебедицу или орлицу — до монументов, вдвое-втрое превосходящих размерами арелатский. Но ни одна из них, все равно, ремесленниками они сделаны или искусными мастерами, в подметки не годится творению маркиза Ансельмо, и дело тут отнюдь не в горделивости жителей столицы. Великим скульптором был маркиз Ансельмо, погибший до обидного рано...
— А Королевский Приют Любви правда есть или его то ли молва, то ли книжники придумали? — с живым интересом спросила Тами. — Я слышала по-разному...
— Есть, — уверенно сказал Тарик. — Мне рассказывали ведающие люди, которые врать не будут. Когда мост обустраивали и вместо прежних ниш устроили Приюты Любви, Чедар Шестой поручил маркизу Ансельмо построить один специально для него. Там он и встречался с той самой прекрасной суконщицей. Даже кровать, точно тебе говорю, та же самая, и шкаф тоже. Хочешь посмотреть?
— Очень, — призналась Тами.
— Посмотришь, — браво заверил Тарик.