В одно мгновение

– Он прав, – говорит мама, сморгнув слезинки. – Мы сможем пережить ночь, только если укроемся от снега и ветра.
Все осматриваются. В Миллер-мобиле нет почти ничего полезного. Это не настоящий дом на колесах, скорее фургончик для коротких выездов на природу, металлическая коробка со столом и сиденьями, которую можно набить досками для серфинга, каяками или велосипедами.
– Снег, – говорит Мо. – Возьмем доски от настольных игр и палки, если сумеем их найти, а поверх сложим стену из снега, как делают эскимосы.
Мо умница. Я уверена, что однажды она совершит что-нибудь великое. Она прямо как Макгайвер [4]: дайте ей скрепку и изоленту, и она смастерит реактивный самолет. Кайлу не нужно повторять дважды. Он тут же натягивает перчатки и пробирается к окну. Следом хромает дядя Боб, за ним ползут мама и Мо.
Мама оборачивается, морщится от резкой боли. Она медленно выдыхает, ждет, пока боль отступит, и говорит:
– Мо, останься в фургоне.
– Я могу помочь, – говорит Мо. У нее посинели губы, а зубы стучат.
– Останься, – твердо повторяет мама, и на этот раз Мо ей не возражает.
Мама вылезает наружу, а Мо возвращается к папе. Она неудержимо дрожит, но все-таки умудряется расстегнуть ему куртку и вытащить его руки из рукавов. Она скрещивает их у него на груди, снова застегивает куртку и завязывает рукава узлом, так что куртка превращается в кокон и папины ладони оказываются в тепле.
От всех этих маневров папа приходит в себя.
– Финн? – бормочет он, глядя по сторонам широко распахнутыми глазами. Он явно ничего не понимает.
– Это я, мистер Миллер, – говорит Мо дрожащим голосом.
Поняв, что это не я, папа начинает плакать, и слезы замерзают у него на изрезанных щеках.
– Спасибо, – говорит он и снова отключается.
Мо смотрит на его ногу и морщится. Ее пугает не кровь, а мысль о том, как ему больно. Я вижу, что она хочет, чтобы он подольше не приходил в себя. Она переводит взгляд на его лицо и вдруг замечает что-то в кармане его куртки. Это перчатка. Мо запихивает ее поглубже в карман.
 
8
 
В фургоне страшно холодно, но на улице во много раз холоднее. Ветер свирепо ревет, сбивая снег в твердые куски льда, которые хлещут по коже, разрывая ее. Мама поднимает голову, смотрит вперед, сощурив глаза, пытаясь обнаружить следы Хлои и Вэнса, но ничего не видит. Перчатки есть только у Кайла. Мама обмотала руки шарфом. Дядя Боб заползает обратно в фургон, я следую за ним.
– Оз, дай мне свои перчатки, – говорит дядя Боб, добравшись до моего брата.
Плохая идея. Оз все еще сжимает Бинго, гладит его одетой в перчатку рукой. Оз одет очень тепло, потому что папа пообещал, что после ужина они с ним слепят снеговика прямо перед рестораном: они делают так каждый раз, когда мы бываем в «Поместье гризли».
Мо глядит на карман папиной куртки, но ничего не говорит.
– Я их верну, – говорит дядя Боб. – Они мне нужны, чтобы построить стену и защитить нас от ветра.
– Нет, – говорит Оз в своей обычной грубой манере, скрещивает руки на груди и прячет руки под мышки.
– Отдай перчатки, – приказывает дядя Боб, решив избрать другой метод, и властно протягивает ладонь к моему брату.
Я таращу глаза. Пытаться спорить с Озом, урезонивать его, просить его о чем бы то ни было или даже уговаривать – пустая трата времени. Это просто бессмысленно. Но дядя Боб, каким бы умным он ни был, порой проявляет потрясающую глупость. Хоть он и знает моего брата с самого его рождения, все равно не понимает, что́ с ним не так.
Я считаю, что Оз устроен очень просто. Кто-то скажет, что он тупой, но это не так. Мозг у моего брата работает самым примитивным образом, руководствуясь чаще всего импульсами, а не мыслями. Если Озу хочется печенья, он его ест. Если ему нужно в туалет, он снимает штаны и делает свои дела. Его разум не способен на продуманные действия или сложные чувства вроде сопереживания, эмпатии или участия. Он понимает, каковы его собственные потребности, и удовлетворяет их, основываясь на примитивных инстинктах. Нельзя сказать, что он не способен любить или заботиться. Сердце у него огромное, как у слона, но важно представить ему вещи так, чтобы он сумел их понять. Если бы дядя Боб попросил его помочь заложить окно, Оз бы трудился, пока хватило сил, и ни разу бы не пикнул. Если бы дядя Боб предложил Озу поделиться – «одну перчатку мне, другую тебе», – Оз, возможно, согласился бы или даже позволил дяде Бобу пользоваться перчатками «по очереди». Такие идеи Озу знакомы, он их понимает.
 
Но дядя Боб этого не знает. Для него Оз всего лишь дурачок с перчатками, которые нужны ему, дяде Бобу, чтобы заложить окно. Он нетерпеливо подступает к моему брату, и теперь вся его напускная доброта куда-то делась, глаза потемнели и помрачнели.
Озу всего тринадцать, и потому дядя Боб думает, что может просто отнять у него перчатки. Это глупо. Хотя дядя Боб выше Оза на пять сантиметров, старше на тридцать лет и во много раз умнее, думать так – все равно что считать, что ты одолеешь гризли просто потому, что ты выше, старше и умнее его.
Дядя Боб хватает Оза за рукав и тянет на себя его руку в перчатке. Оз стремительно, словно акула, ныряет вперед и кусает его. Очень сильно. Дядя Боб отдергивает руку. У него на коже проступают следы от зубов.
– Животное, – шипит он. – Чертова зверюга.
Оз сует ладони в перчатках обратно под мышки, а дядя Боб, страшно ругаясь, снова выбирается наружу несолоно хлебавши. Мама с Кайлом возятся возле шасси нашего фургона. Они вытащили из кабины мой труп и перенесли его на склон, под Миллер-мобилем, чтобы мое тело не завалило снегом, когда они будут перекрывать лобовое стекло. Меня положили за переднее колесо, чтобы хоть немного укрыть от метели.
Мама, плача, раздевает меня – снимает с меня угги, носки и тренировочные штаны. Кайл стаскивает парку и толстовку. Я смотрю на них и радуюсь, что на улице так темно и Кайл не видит меня голой. Смешно, я ведь умерла, а мне все равно неловко. Когда они заканчивают, мама втаскивает одежду в фургон через лобовое стекло.
– Надень, Мо, – говорит она, кладя груду вещей рядом с моей подругой.
Мо громко сглатывает и вздрагивает – не только от страшного холода. Кровь у меня на парке видна даже в кромешной тьме.
– Это вещи Финн? – спрашивает Натали, слегка заикаясь, и я понимаю, что, возможно, она лишь теперь заметила, что меня нет, или вспомнила, потому что так до конца и не осознала, что происходит.
Мама поднимает голову, словно удивляясь, что перед ней сидят тетя Карен и Натали. Может, она вообще забыла, что они здесь, в фургоне.
Глаза у тети Карен бегают из стороны в сторону, зрачки расширены.
– Сапоги должна надеть Натали, – говорит она, оценив своим диким взглядом ворох одежды, и снова прижимает к себе дочь.
У мамы перекашивается лицо, она явно пытается понять смысл слов тети Карен, перенаправить свои мысли, чтобы включить в них дополнительные данные. Сапоги и у Мо, и у Натали почти совсем не греют. У мамы на ногах высокие ботинки на шнуровке, в которых тоже не намного теплее.
Может, все дело в ярости, с которой тетя Карен глядит на маму, или в том, что тетя Карен никак не помогает заложить разбитое лобовое стекло, или в том, что я мертва, а Мо – моя лучшая подруга, или в том, что мама пообещала миссис Камински приглядеть за Мо, или в том, что мама неспособна сейчас изменить свое решение. В любом случае мама отворачивается от тети Карен и повторяет:
– Надень, Мо.
Затем она, не сказав больше ни слова, разворачивается и исчезает во тьме. Мо с огромным трудом заставляет себя выполнить ее приказ. Все ее мышцы яростно сокращаются, пальцы на руках смерзлись и не хотят разгибаться. В конце концов ей удается влезть в мою толстовку и парку. Потом она расстегивает молнии на своих сапогах, натягивает мои треники поверх джинсов, сует ноги в мои слишком маленькие для нее угги. Носки она надевает на руки вместо варежек. Напоследок она затягивает капюшон моей парки, прячет в него подбородок, наглухо закрываясь от ветра и пристального взгляда тети Карен.