А потом он убил меня

  
ГЛАВА 36
 
Перед началом мероприятия у нас репетиция. Ну, не совсем в прямом смысле этого слова, просто встреча с другими участниками, во время которой нам показывают, где мы будем сидеть и все такое. Я соскучилась по ажиотажу публичных событий и рада вновь оказаться на сцене; я готова сиять. Вдобавок ко всему вместе со мной сегодня будут еще три писательницы — мероприятие посвящено женскому литературному творчеству, — и я в восторге, видя среди них Элизабет Хэллоуэй. Она теперь мой любимый автор, хоть я и не намерена говорить ей об этом. Раньше моей любимицей была Беатрис, и посмотрите, что с ней в результате сталось.
Элизабет Хэллоуэй работает в жанре нон-фикшн — пишет биографии. Но они так хороши, что от них просто не оторваться. У нее особый, совершенно захватывающий стиль, и ее книги лучше любых романов. Она создала биографию Симоны де Бовуар. Могу сказать, что вообще-то феминизм — не мой конек, но книга Элизабет посвящена в первую очередь отношениям. Если честно, я читала и гадала, как де Бовуар могла стать идеологом феминизма, учитывая, какой тряпкой она была в личной жизни. Сидя рядом с Элизабет Хэллоуэй, я чувствую себя так, будто меня перевели в высшую лигу, а это что-то да значит, учитывая вдобавок мое лауреатство.
Для начала мы представляемся, вспоминаем наши книги и рассказываем о самых лучших из них. Конечно, я говорю про «Бегом по высокой траве», но и о новом романе тоже, потому что рассуждать о нем я теперь могу долго. Аудитория замечательная, отзывчивая, все лица обращены к нам. Многие делают пометки, стоит одному из нас что-нибудь сказать. Меня это всегда смешило. А вдруг я брякну какую-нибудь несусветную глупость, допустим, «проще всего добиться вдохновения, если перед работой задержать дыхание на минуту или две», что они тогда будут делать? Не знаю, откуда у меня такие мысли. Может, Джим прав и я действительно психопатка.
Из зала летят вопросы, и у меня сжимается горло, когда раздается голос, который я узнала бы где угодно. В последнее время мне довольно часто приходилось его слышать. Сейчас я не обращаю на него внимания, а только снова наливаю себе воды и не смотрю на аудиторию.
— Вопрос Эмме Ферн.
Я резко поворачиваю голову, и вот он, пожалуйста, встал, и вид у него очень искренний, будто ему раньше никогда не доводилось меня видеть. Остальные писательницы смотрят в мою сторону, и я понимаю, что пока ничего не сказала, поэтому говорю:
— Здравствуйте.
— Привет, меня зовут Сэм Хантингтон, а вопрос у меня вот какой. Как нам всем известно, ваш первый роман, «Бегом по высокой траве», завоевал Пултоновскую премию. — По залу проносится одобрительный шепоток, слышится несколько разрозненных хлопков. — Скажите, вы сами его написали?
Не верю своим ушам. Все за столом посмеиваются, но я застываю на месте, лицо напрягается, а зубы сжимаются сами собой. Мне приходится дышать очень медленно и сосредоточиться на том, чтобы расслабить мышцы.
— Не знаю, правильно ли я поняла ваш вопрос, но мне посчастливилось быть ученицей Беатрис Джонсон-Грин. Она очень мне помогла.
— Это понятно. Тогда перефразирую: может быть, какие-то части романа написала она?
— В каком смысле?
В зале начинается шевеление. Вопрос настолько странен и оскорбителен, что публика ждет от меня взрыва возмущения и, возможно, гадает, почему я медлю. Надо что-нибудь сказать, и тут Сэм добавляет:
— Я имею в виду, вместе с вами. Вы писали этот роман вместе? Мне просто интересно, как именно выглядело наставничество.
— Она не писала вместе со мной, нет, но помогала. У меня вышли мемуары, они как раз об этом. — Я наконец-то выдыхаю, хотя до сих пор даже не чувствовала, что задерживаю дыхание.
— Понятно, спасибо. — И он садится на место.
Что за фокусы? Сэм говорил таким тоном, будто я обвиняемая, стою в зале суда перед присяжными, а сам он там за прокурора. До чего же ужасный человек! Он хочет сорвать мое мероприятие.
— Удивительно, как часто читатели сомневаются в авторстве книг, — произносит рядом со мной Элизабет, обращаясь к аудитории в целом. — Потому что вопрос не праздный: многие верят, что книги присваиваются куда чаще, чем это происходит на самом деле.
 
Ей и остальным писательницам, конечно, нравятся такие разговоры, ведь у них все по-настоящему. И сами они настоящие, самостоятельно пишут свои книги, и им только в радость поговорить о притворщиках. О таких, как я. Но, подозреваю, Элизабет пытается отвлечь от меня внимание, и я этим тронута.
— Совершенно верно, — поддакиваю я, но на большее не отваживаюсь: меня всю трясет, губы дрожат, и нет никакого желания тянуть на себя одеяло.
Я подношу ко рту стакан с водой и проливаю немного на свои заметки. Элизабет поднимает бровь, будто спрашивая: «У вас все нормально?», и я быстро киваю.
— Просто в «Нью-йоркере», — Сэм снова на ногах, и мне кажется, что я сейчас умру; нет, я просто знаю это, — упомянуто, что вы, возможно, недостаточно цените вклад Беатрис Джонсон-Грин. Вот и все, что я имел в виду. Я вовсе не намекал на плагиат! И уверен, что вы никогда бы не сделали ничего подобного!
Теперь смеются и писательницы на сцене, и аудитория, и я заставляю себя присоединиться, хотя меня почти парализовало. Углы зала слегка расплываются перед глазами, и я сосредотачиваю взгляд на входной двери в дальнем конце, чтобы прийти в себя. Голова начинает кружиться. Возможно, мне следует грохнуться в обморок и свалить все на духоту или объявить себя беременной.
Сэм опять садится и криво улыбается мне. Из-за него я чувствую себя больной. Неужели раньше его улыбка казалась мне очаровательной? Одна из писательниц начинает историю о романисте, которого поймали на краже рукописи, а потом о другом, который притворился, будто написал автобиографию, да вот беда: та не имела ничего общего с его жизнью. Все соглашаются, что это чудовищная глупость, ведь все тайное рано или поздно становится явным. Кто-нибудь да узнает, что биография придумана, а книга написана другим человеком. Я беспрестанно киваю и молюсь про себя, чтобы никому не взбрело в голову ко мне присмотреться, потому что напряжение до сих пор сковывает каждую клеточку тела. Наверняка я вдобавок еще и неприлично раскраснелась.
Наконец руку поднимает кто-то еще, и обсуждение плагиаторов заканчивается. Я опять заставляю себя дышать медленно, плавно и вдумчиво, уповая, что Сэм не вылезет с очередным вопросом. Или не ляпнет чего-нибудь. Вот закончу тут и засужу его. За клевету. И за то, что мешал мне выполнять принятые на себя обязательства.
Когда мероприятие завершается, мы все встаем, но я ускользаю через задний ход, пока никто не успел меня перехватить, и почти бегу прочь, но тут кто-то ловит меня за рукав. Я вырываюсь и оборачиваюсь, готовая изо всех сил дать нахалу в морду.
— Вроде отлично прошло, как по-твоему? — спрашивает Сэм. Он стоит передо мной с уязвленным видом, будто это я чем-то перед ним провинилась.
— Ты зачем пришел?
— Я всегда посещаю книжный фестиваль, Эмма, это моя работа. Ты ведь знаешь. — Он наклоняется ко мне. — Рад тебя видеть.
— Ты просто псих! — Я сердито смотрю на него, потом озираюсь по сторонам и вижу, что кругом люди.
— Зачем ты это сделал? Вылез с таким вопросом! — хмурюсь я.
— Пытался привлечь твое внимание.
Я обнаруживаю, что смеюсь, хоть мне и не хочется. Он касается моего плеча, но я отшатываюсь.
— Послушай, ну не надо так. Я увидел твое имя в программке и просто пришел с тобой повидаться. Ты же понимаешь, ведь правда? Как еще мне тебя увидеть, если ты не говоришь, где остановилась?
Мне хочется его стукнуть.
— Я должна идти, — говорю я.
Он хватает меня за локоть:
— Я по тебе скучаю.
— Не надо, Сэм, пожалуйста, только не здесь.
— Тогда где?
— Чего ты от меня хочешь?
— Да просто провести с тобой хоть немножко времени. Я скучаю по тебе. Скучаю по тому, что мы делали вместе.
— Да хватит уже, а? Сэм, ну правда, мы же обсудили это вчера вечером. Ты что, меня преследуешь? Может, ты самозванец? Ты правда писатель-призрак?