Узники вдохновения

Надя усмехнулась:
— Убьешь? Откуда вдруг взялась такая необычайная решительность?
Климов не ответил. Надевая ботинки, подумал: и правда, откуда? Он всегда сторонился зависимости, привязанности, ненавидел домашние разборки, выяснения отношений, поэтому и не хотел жениться. Знал, что всегда и во всем будет уступать жене из одного только желания, чтобы она не возникала. Почему теперь это стало неважным? И балерина эта — как больной зуб, хоть бы замолчала.
Когда входная дверь за Климовым захлопнулась, Надя подумала: какого лешего она две недели угробила на этого искателя правды? И перевернулась на другой бок, досыпать.
Сначала Климов собирался поехать на биржу труда, подыскать себе работу, скорее всего дворника. Когда получит первую зарплату, тогда и поедет к Васильковой. Но внезапно передумал. Крутясь в бизнесе, он всегда интуитивно чувствовал, что в жизни опаздывать нельзя, опоздания оборачиваются утратами, обычно невосполнимыми. Но он вышел из формы и потерял чутье после того, как потерпел коммерческое фиаско, признал себя побежденным и даже вознамерился покончить с собой как с материальным выражением неудачи. Рина встряхнула его. За развесистой клюквой писательских воспоминаний стояли вещи посерьезнее, чем финансовый крах. Эта женщина послана ему свыше. Потерять ее — значит потерять последнее, что у него осталось, — веру в возрождающую возможность любви.
Позор, что он бежал, как трусливый заяц, когда она хотела, чтобы он остался. Да, хотела, он это чувствовал, но бежал, да еще угодил в капкан. Рина тоже как-то сказала — время никогда и никого не ждет. Мало ли что может случиться за месяц? Он, как дурак, уже потерял целые сутки, которые они могли провести вместе. И хотя впереди если не вся жизнь, то хотя бы половина, этих последних суток, канувших в невозвратность, ему было жальче всего. Кто знает, что с ними ушло?
Накрапывал дождь, и Климов схватил левака до Курского вокзала, но больше от нетерпения и по привычке, чем от сырости. Электричка на Малахово подошла почти сразу, в вагоны под завязку набились дачники, но ему удалось занять место у окна по ходу поезда — отсюда кажется, что состав движется быстрее. Сгорая от нетерпения, Климов посчитал это хорошим предзнаменованием. Однако тут же по громкой связи объявили, чтобы пассажиры покинули вагоны — на линии случилось ЧП, какое — объяснять простым пассажирам не стали, много чести, а движение по данной ветке возобновится по расписанию после четырнадцати часов. Прямого автобуса до Малахово не было, нужно делать пересадку, да и там от станции до коттеджного поселка километров пять-шесть. Раньше все равно не получится. За машину с Климова заломили деньги, каких у него уже не было. Оставалось ждать. И он пошел бродить по городу, тем более что погода разгулялась. У Нади он не побрился за неимением бритвенных принадлежностей и сильно зарос, поэтому пара бдительных милиционеров приняла его за лицо кавказской национальности и потребовала предъявить документы. Документов не было, он их оставил в сейфе у своей бывшей секретарши и по совместительству любовницы. Климова препроводили в отделение, где, от нечего делать, долго изводили ненужными разговорами и наконец разрешили позвонить, но секретарша уйти с работы не могла и привезла паспорт Климова только после восьми вечера. Тогда составили протокол и отпустили еще более заросшего гражданина на все четыре стороны. Пока он добрался до вокзала, последняя электричка уже ушла, и он с тяжелым сердцем устроился до утра на пластмассовой скамье в зале ожидания. Надины наказы сбывались — скамья была жесткой и холодной, сон не шел. Климов терял уже второй день счастья, еще не зная, что он же, возможно, и последний. Возможно. Как карта ляжет.
  
16
 
Василькова в сердцах бросила телефонную трубку:
— Сучка!
И гнев, уже ничем не сдерживаемый, выплеснулся наружу.
«Ну почему опять мне! Больше не хочу, не желаю страдать! Почему я не бросила Климова подыхать на тротуаре? Конечно, я все могу пережить — и это, и еще что-нибудь похлеще! Но нельзя бесконечно сопротивляться року, пора ставить точку. Если ад — это место, где отсутствует сама возможность любить, значит, я уже в аду. Не жаль суетного мира, а тем более — себя в нем. Спасибо тебе, мой первый мужчина, жирный противный интерн — единственная удачная коммерческая сделка! Семья, материнство, подруга, возлюбленный — все запятнано, попрано, предано. Зимний троллейбус тоже встал — долго ехал без капитального ремонта. Талант, мучительный и беспощадный зверь, вышел странным боком, принеся деньги, а не духовное ублаготворение. Только рассказы, тайные друзья, согревали и мучили. Простенькие истории про хороших людей, которые не вписались в жизнь с ее крутыми поворотами и все искали причину ненужности в самих себе. Вдруг в этих историях действительно заключено что-то особенное, позволяющее высветить причину безрадостной русской судьбы? Особенно мне дорог рассказ о смерти: как чувствует и ведет себя человек, узнавший свой скорый час? Думается, я правильно поняла и описала это состояние, хотя что можно знать о смерти, пока не умрешь? Одни фантазии.
  
Будут ли эти сочинения кому-то интересны, не знаю, но для меня они важны еще тем, что в них я соответствую себе, той, настоящей, какая есть, а не пытаюсь казаться. Стандартные люди новой формации такие рассказы читать не станут. Жизнь представляется им очень перспективной и вполне удавшейся, в ней есть место только для сильных, умеющих приспособиться к механистической цивилизации. Зачем им книги? Им достаточно информации. Слабые, сомневающиеся и рефлексирующие вскоре вымрут — могил уже не счесть. Но кто идет на смену? Преуспевающие современники видят только узкую полоску паркета перед своим носом, или асфальта, или песчаного пляжа на Лазурном берегу, и в этом зрении не участвует их душа — фантом без имени и права голоса. Но когда человек ослабеет — а это произойдет неминуемо с каждым — и приблизится к краю бездны, душа выглянет наружу, чтобы осмотреться. Она задохнется болью свершающегося во времени и взмолится о спасении.
Любовь к Богу, которая, только и могла меня спасти, запуталась в традициях атеизма, в невозможности просчитать и измерить, принять на веру непонятное. Если существует другая, бестелесная форма, возможно, она станет смыслом. А если и ее нет, то нежелание прозябать в отсутствие любви тем более оправдано».
Как всякий русский писатель, Василькова метила в философы и критики исторического процесса, и, как всякий умный человек, понимала смехотворность этого стремления. Но чем еще она могла заменить необретенного Бога?
В данный момент ее ожидали вполне прозаические дела. Свои авторские права она передаст Климову. Именно, и только ему. Обязательное условие — издать рассказы в хорошем исполнении и хорошим тиражом. Хоть за деньги: после смерти не стыдно, сам факт самоубийства автора даст им зеленую улицу. Еще спрашивать друг у друга будут: вы читали? ах, еще не успели? обязательно прочтите, очень любопытно — ведь успешные люди просто так из жизни не уходят, наверное, убили.
Неудачливому бизнесмену, с которым судьба свела ее довольно оригинальным образом всего две недели назад (все-таки судьба, а не какая-то приятельница в полупьяной компании!), Рина доверяла полностью. Это неважно, что он связался с Надей. Молода, обаятельна, хитра, но добра. Уйдет он от нее, не уйдет, вопреки ее собственному утверждению, — не суть важно. Завещательное распоряжение, последнюю волю король Эдуард исполнит с честью. Кроме того, у него появится работа, пусть временная. Дел там невпроворот, все запущено, запутано, если справится, сможет заняться издательским бизнесом. А почему бы и нет? Правда, женскую прозу он не любит, но рассказы, возможно, придутся ему по вкусу. К тому же есть капитал — гонорар за сорок восемь ненаписанных романов. Нет, это же надо было такое придумать! Еще вчера мысль о смерти ей даже в голову не приходила. Странно, что предчувствия ее всегда обманывали. Ни верной дочерью, женой, матерью, ни просто счастливой женщиной она не стала, хотя надеялась. А здесь впервые обманутое предчувствие обернулось фантастическим результатом! И тоже не без участия Климова, который разоблачил адвоката.