Узники вдохновения

Зачем ей нужна необычная дуга, Иринка не знала, но знала, что нужна. Поэтому стояла долго, сколько хватило сил. Когда она закрыла рот и открыла глаза, то увидела небосвод ровного синего цвета, без единого пятнышка. Удовлетворенно сглотнула и почувствовала слабую боль — все-таки эта длинная штуковина поцарапала ей горло. Неважно, главное, она сделала, что хотела. Теперь можно идти домой.
В это время Раушан снился странный сон: как будто она в ванной трет мочалкой и никак не может отмыть Иришку от какой-то краски. Многоцветная вода, пузырясь и урча, поступает не из крана, а снизу, из сливного отверстия, и поднимается все выше и выше, пока не накрывает ребенка с головой. Рая вопит, шарит руками в густой маслянистой жидкости и — просыпается от собственного крика.
Она села на диване, безумно тараща глаза, во рту пересохло, а сердце бешено колотилось. Вокруг было тихо, спокойно. Как хорошо, что это только сон! Девочка, наверное, в саду — белых бабочек ловит или венки из полевых цветов плетет.
— Ирина!
Никто не откликнулся. Раушан проворно спустилась с деревянного крыльца и увидела работника. Зычно крикнула:
— Дочка в саду?
— Нет ее там, хозяйка.
— А где?
— Не видел.
— Ищи скорее!
Они вместе обшарили весь участок, пока не заметили в заборе сдвинутую доску. Дыра невелика, но для маленького тельца достаточная. Раушан успела погрозить пальцем работнику, вовремя не заделавшему прореху, пулей вылетела за ворота и побежала вниз по склону, угрожающе повторяя: «Кто ты там есть, на небе? Сохрани мне дитя!» По образу жизни своей и мужа она была атеисткой и в Аллаха не верила, но в опасные минуты жизни бог откуда-то появлялся в ее душе, и что он может спасти Ирочку — Рая не сомневалась.
Беглянку, уже возвращавшуюся домой, обнаружил садовник — смекнул, что надо идти по направлению дырки в заборе. Раушан отняла у него девочку, целуя и плача, на руках внесла в дом.
— Айналаин, айналаин [14]! Зачем ушла? Ты же никогда не выходила за ворота! Ноги совсем мокрые! Простудишься! Я чуть с ума не сошла! Надо слушаться! Ты же знаешь, как я тебя люблю!
Ира только молча улыбалась, но даже если бы она хотела что-то сказать, в поток вопросов и восклицаний мамы Раи невозможно было вставить ни единого слова. Девочку переодели, закутали в одеяло, напоили горячим чаем с жирным молоком и уложили в постель. Однако к вечеру поднялась температура. Срочно из Алма-Аты вызвали врача, который определил ангину и выписал кучу рецептов. Как только эскулап скрылся за воротами, Раушан выбросила бесполезные бумажки и начала лечить больную испытанными домашними средствами, от которых больше пользы, а главное — никакого вреда.
Раньше обычного приехал со службы Шакен. Он сел у постели внучки и, страдальчески вглядываясь в покрасневшее личико, положил на лоб сухую прохладную ладонь.
— Горло болит?
Она кивнула. Она никогда не жаловалась и была терпелива.
— Врач сказал — ангина?
Иринка опять кивнула: не могла же она сказать Аташке, что проглотила радугу, все равно не поверит.
— Ангина — плохая штука, опасная, сердце может ослабеть. Надо слушаться маму Раю и никуда не ходить одной.
— Не волнуйся, Аташка. — Большие черные глаза, лихорадочно блестевшие от высокой температуры, стали серьезными, даже суровыми. — Ты же сам сказал: я никогда не умру.
Когда внучка заснула, супруги Исагалиевы переместились в спальню. Шакен нежно обнял жену и поцеловал долгим волнующим поцелуем. Она ждала продолжения, но муж только тяжело вздохнул.
— Что случилось? — тихо спросила чуткая Раушан.
— Звонил Хрущев. Его не устраивают темпы и размеры освоения целины. С Кунаевым [15]он портить отношения не хочет, знает, что тот против дальнейшей запашки земель и искусственного орошения, иначе овец негде будет пасти и засоление почвы неминуемо, Аму-Дарья и Сыр-Дарья пересохнут, Арал погибнет. Степь складывалась тысячелетиями, переделывать природу опасно, больше потеряешь, чем найдешь. Вот Хрущев Кунаева и умаслил, из министерского кресла в партийное пересадил, а теперь хочет, чтобы я выступил на пленуме с критикой как бы от имени нашего Верховного Совета. Отказать — не могу, только если подать в отставку, но ее не примут, начнут доискиваться до причин. Выполнить просьбу — против моей натуры. Я Кунаева уважаю и считаю правым, врать и кривить душой не умею. Убедить в неправоте Никиту Сергеевича невозможно, человек он необразованный: раз власть у него, то и считает себя умнее всех. Не вижу выхода. Хоть в петлю лезь!
  
— Еще чего! — яростно вскрикнула Раушан. — Они в свои игры играют, а ты все через сердце пропускаешь. Делай, как велит этот шволочь.
— Не ругайся, — укоризненно покачал головой Шакен.
Жена оставила замечание мужа без внимания.
— Зачем волноваться, если вопрос с целиной давно решен?
— Но ведь это моя родина! Как же не болеть сердцу?
— Валидол положи под язык. Нет у тебя такой силы, чтобы Москве перечить. Может, скоро украинского борова скинут, не успеет он всю казахскую землю перепахать.
— Кунаев мне такого выступления не забудет, если Хрущев слетит, сразу и я вслед за ним в отставку отправлюсь.
— И прекрасно! Хоть на старости лет поживем, как люди. — Рая обняла мужа полными горячими руками и сказала глубоким воркующим голосом: — Иди сюда, любовь моя, я тебя пожалею.
  
2
 
Отец Иришки Санжар, младший сын Исагалиевых, отработал после вуза как молодой специалист три года по распределению на Карагандинском металлургическом комбинате в Темиртау и использовал старые институтские связи, чтобы окончить аспирантуру в Москве и получить там хорошее место. Отец впрямую не помогал, но известная фамилия уже сама по себе являлась рекомендацией. К тому же парень способностей выше средних, родился и учился в столице, так что культурные традиции усвоил русские, отчего бы не взять его в союзное министерство? Взяли и не пожалели — инженер оказался толковый.
Жена Лариса, коренная москвичка, вздохнула с облегчением: жизнь в небольшом промышленном городке, без привычных веселых компаний, больших магазинов и театров ее угнетала. Работы не было, как, впрочем, не было у нее и образования — до замужества успела полгода поучиться на чертежника, но Лариса и не стремилась встать за кульман: содержать семью должен мужчина, а в Москве она себе применение найдет. В Темиртау от безделья занималась фотографией — Ата подарил Санжару на день рождения прекрасную немецкую «лейку». Снимки получались неплохие, даже в местной газете несколько раз появлялись за подписью «специальный корреспондент Л.М. Исагалиева». Теперь можно попробовать пристроиться в какую-нибудь столичную редакцию: ни тебе трудового графика с девяти до шести, ни обязательств и профсоюза — свободный художник, но какой круг общения! Дочь надо отдать в детсадик — ребенок должен развиваться в коллективе и не мешать родителям вести полнокровную жизнь.
В Москву прилетели, во-первых, на самолете, во-вторых, зимой. Иринка изо всех сил таращила раскосые глаза: сначала на облака в иллюминаторе, а потом на белый снег, такой же сверкающий, как на Алатау, но там он лежал в недоступной вышине, а здесь повсюду — прямо под ногами, сваленный в сугробы возле домов, раздавленный грязными колесами автомобилей на дороге. Только странно, даже чистый — он не везде был белым. В тени его цвет в солнечный день менялся от голубого до лилового, в пасмурный выглядел серым, а ночью темно-синим и даже вообще черным. Когда весной снег начал таять, девочка расстроилась — такая красота утекла с мутной водой.
Поселилась семья пока у родителей Ларисы на Соколе. Одну комнату из двух — отдали молодым, отгородив кровать ребенка от взрослой платяным шкафом. Сзади на шкаф прибили ковер — иллюзия автономности и звуконепроницаемости. Молодым приходилось себя сдерживать, подвергая пылкую любовь опасным испытаниям. В другой комнате стояла старинная, с никелированными шариками, кровать родителей и общий обеденный стол, так как кухня не вмещала больше двух едоков. Между окном и дверью приютилась самодельная тумбочка под ламповым радиоприемником «Телефункен», который отец Ларисы Марк Степанович привез с Отечественной войны в качестве трофея. Глава семейства уже двадцать лет работал в строительном тресте счетоводом, получал 82 рубля 30 копеек в месяц и ожидал за долготерпение законной десятипроцентной прибавки к пенсии — до нее, правда, нужно еще дожить. Вставал в семь утра, пил на кухне чай с калорийной булочкой и отправлялся на службу до семнадцати ноль-ноль. В руках он нес чемоданчик, где лежал обед — два бутерброда с «отдельной» колбасой, завернутых во вчерашнюю, им же прочитанную газету «Правда», одно яйцо вкрутую и термос с жидким, но сладким чаем. Иришкино внимание привлекал в чемодане другой, совершенно непонятного назначения предмет — черные сатиновые нарукавники. Она долго разглядывала, вертела туда-сюда странные тряпочки с резинками.