Узники вдохновения

Однако, как ни старалась Лариса, ей никак не удавалось привлечь внимание гостя к своей персоне и своим прожектам. Сэм был увлечен собственным рассказом о замечательной стране, где ему привалило счастье жить и работать, одновременно он пытался поймать реакцию очаровательной дочери хозяйки. Между тем Ирина безучастно, словно против воли, сидела за столом, почти ничего не ела и молчала, погруженная в себя, хотя мать постоянно к ней обращалась, надеясь вовлечь в разговор. Лишь однажды молодая женщина с раскосыми глазами неожиданно звонко рассмеялась какой-то незатейливой шутке, обворожительным движением отвела со лба роскошные темные волосы и откинула голову назад. Теперь залетный гость уже не мог оторвать от нее глаз.
Лариса Марковна жалела дочь, которая целыми днями, спасаясь от безделья, торчит у плиты, а по вечерам вместе с матерью и отчимом смотрит телевизор. Разве так должна проводить время тридцатилетняя женщина, здоровая и привлекательная? Ей нужен секс, компания сверстников, занятие наконец! Но в России все перевернулось: старая жизнь кончилась, а новая никак не наступит, вся страна чем-то торгует, и тюремный жаргон вместе с англицизмами вытеснил язык великих предков. Прежние газеты и журналы позакрывались, издательства развалились, Леонид лишился постоянной работы, а тут еще надо содержать взрослую падчерицу. Между ними опять начались размолвки. Родной папаша, конечно, и не подумает пригласить девочку к себе в Австрию хотя бы на время. Наслаждается со своей кралей вальсами Штрауса и не понимает, что в Москве достать пакет сухого молока или банку тушенки — сложнее, чем слетать в Космос.
Чувства самой Ирины после развода и гибели плода, в который Бог уже вдохнул душу, притупились. Она проживала день за днем по инерции, почти не вникая в события вокруг. Все в этом доме ее угнетало — разговоры о продуктах, о жлобстве высоких родственников, раздражал даже диван в гостиной, на котором она теперь сидела, потому что ночью он служил постелью матери и отчиму: Лариса настояла уступить крохотную супружескую спаленку дочери. Леню это злило, а для Иры комнатушка стала домашней тюрьмой — раз выделено отдельное помещение, приходится проводить в нем время, свободное от кухонных дел. Невысокое окно выходит на стену соседнего дома и пропускает мало света, а когда идет дождь или город накрывает смог, в комнате царит тоскливый полумрак. Даже если найти место для этюдника, то композиции при таком освещении выйдут унылыми, а краски тусклыми. Да и не хотелось ей рисовать, не находила она для этого в себе ни энергии, ни интереса.
— Доченька, очнись! — услыхала Ирина голос матери, прервавший ее тягучую однообразную думу. — Сэм любезно предлагает тебе некоторое время пожить у него в Америке.
— В Америке? — Ира выпрямила спину и глубоко вздохнула, потом повторила медленно, как бы обдумывая: — В Америке.
— Ну да! У Сэма и его жены Сарры большая квартира недалеко от Нью-Йорка, прямо на территории знаменитого университета. Развеешься, пообщаешься с нашими друзьями, за это время в России жизнь утрясется, тогда и вернешься!
Ирина застыдилась своих порозовевших щек.
— Я, конечно, с удовольствием, но это, наверное, хлопотно? И как-то неловко, мы незнакомы. Да и согласится ли ваша жена?
Сэм Левайн проследил, чтобы его радость осталась незамеченной. Неужели эта роскошная женщина появится в Нью-Хейвене? Сказал небрежно:
— В Штатах принято помогать соотечественникам, и моя Сарра — добрейший человек. Завтра же, до отлета, занесу в американское посольство вызов, а вы безотлагательно начинайте оформлять визу — это длинная канитель.
— Господи, Сэм, как я вам благодарна! — лепетала Лариса, видя, что дочь заинтересовалась и не возражает.
— Семен, ты настоящий друг, — поддержал жену Ривкин, которого перспектива расставания с падчерицей привлекла сильнее всех. Скорее всего, Ира найдет себе за океаном мужа и уже никогда не вернется.
Многоопытная Лариса сказала гостю:
— Мне доставит большое удовольствие сделать вашей супруге подарок. Не подскажете, чего бы ей больше всего хотелось?
  
Профессор Йельского университета ответил с ходу:
— Она мечтает иметь старинный самовар. Мне как иностранцу вывезти такой предмет не позволят.
Лариса знала, что закон в отношении антиквариата для всех един, но возможности разные. Ей такая задача по плечу. Она хлопнула в ладоши.
— Считайте, что самовар у вас на камине!
Когда заокеанский искуситель ушел, дочь позвонила отцу в Вену:
— Пап, как ты смотришь, если я поеду на полгодика в Штаты к друзьям? Жить в университетском городе, в профессорской семье, на всем готовом. Приветствуешь? Но у меня совсем нет денег. Оплатишь дорогу? Сразу туда и обратно с открытой датой? Ты самый замечательный в мире папка! Я тебя очень люблю!
Саржан тоже искренне обрадовался американской перспективе. Он знал о разводе Ирины, о тяжелой депрессии, как и Ривкин, рассчитывал, что там она выйдет замуж. Даже жуткие уродины, которые в России мыкались бы до конца дней в старых девах, в Америке создают прекрасные семьи, а его дочь — женщина знойная, экзотическая, такой товар не залежится. Там ей будет лучше, чем с себялюбивой мамашей и отчимом. Поэтому Саржан решил идею поддержать, правда, обойдется это недешево, но он любил Ирину, а скупым никогда не был.
Лариса Марковна уцепилась за предложение Левайна мертвой хваткой. Она все время жила в страхе, что дочь не выдержит одиночества и опять начнет пить или вернется к мужу. Уж за океаном-то Сергей девочку не достанет! Там она, без сомнений, найдет свою судьбу. Заграница! Америка! Именно то, что нужно ее Ирочке!
И она развила бурную деятельность. Получив дюжину справок, подготовив и сдав необходимые бумаги, Лариса в сопровождении мужа и дочери отбыла в Тарусу — визу можно ждать и на природе, а лето в городе проводят только бедные люди, которым совсем уж некуда деваться. Из-за политической нестабильности Чехословакия в этом году ей не светит, а Таруса достойное и замечательное место, где среди соседей много знаменитостей, и хотя большинство сейчас тоже в незавидном положении, но все же, но все же…
На даче Ирина, чтобы отвлечься от неприятных мыслей о прошлом и отвязаться от Лени, который неожиданно начал ее опекать, весь день бродила с этюдником по берегу Оки или по лесу. Этюдник был прикрытием. Прежде она делала для себя очень милые акварели — образы героев прочитанных книг, нынче изящные разводы прозрачных красок не сочетались с внутренним напряжением и ощущением личной катастрофы. В поездку за океан она поначалу не очень верила — так это казалось далеко и несбыточно. Потом выстроила цепочку: развод — больница — отчим — смута в России. Кто-то зачем-то выталкивал ее отсюда, и тут неожиданно явился Сэм. Сэм — это ключ. Если она уедет, наступит перелом в судьбе и начнется совсем другая, новая жизнь, очищенная от несчастий и неудач. Господи, а почему нет? Ей дан шанс, хотя еще не совсем ясно, какой. Впрочем, разве она не имеет права снова быть просто счастливой? Она страстно, до пупырышек на коже, хотела счастья, хотела иметь рядом мужчину, который понимал бы ее, а она уважала его и любила.
Ирина завела дневник и стала записывать туда свои мысли, но возбуждение не проходило, а напротив, все сильнее охватывало ее, будоражило и искало разрешения, сон бежал прочь, она места себе не находила. Наконец попросила отчима привезти из Москвы набор масляных красок, хранившихся в антресолях, и начала писать на готовых, небольшого размера загрунтованных холстах щетинными кистями, позволяющими наносить крупные мазки. Она стояла в мезонине у окна, но пейзаж за окном ее не интересовал — просто оттуда падал свет. Она клала мазок за мазком, то густой, приближающий изображение, то отдаляющий тонкий, пробовала разные сочетания цветов и находила те, что более всего отвечали внутреннему состоянию, — синий кобальт, который лучше соединять с цинковыми белилами, чем со свинцовыми, ультрамарин, изумрудная зелень, кадмий и краплак красный, темно-фиолетовая смесь и, конечно, желтая — ближе к оранжевой. Ах, как хорошо!