Измена. Во власти лжи (СИ)

— Тимур, — простонала я, ощущая, как на сердце образовывается кратер, из которого по капле начинает сочиться кровь.
Мне душу разрывала эта ситуация, я хотела забрать его с собой, он стал моим сыном, я помнила все, что связано было с ним. Первое падение с велосипеда. Первая встреча, первое знакомство: маленький мальчик, который жался к ноге Руса, прятал от меня глаза, боялся люто.
Я все это помнила. 
Юридически я ему чужой человек. 
Юридически это будет кража ребёнка. 
— Тим. Тим…
— Ты не возьмёшь меня? Да? — Тихо спросил он, вжимаясь в меня. 
— Родной мой, ну не говори глупостей, — постаралась соврать я, но язык в этот момент не поворачивался, словно бы отсыхал. — Мальчик мой…
— Ты же просто уйдёшь. Уйдёшь, и я останусь один. Я же никому не нужен. 
— Что ты за глупости говоришь, когда ты никому не нужен?
— Никому не нужен, даже тебе. 
Тимур шмыгнул носом и разжал объятия, отшатнулся от меня, вытер лицо ладонью, молча исчез за дверью. Я осталась стоять в состоянии, близком к истерике, меня трясло. И от этого тремора, от того, что по каждому органу, по каждой частице души проходился раз за разом разряд, я просто не смогла больше держать себя в руках и осела на пол. 
Осела, заскулила, обнимая себя за плечи. 
Это ведь так просто взять ещё один билет. 
Это ведь так просто сказать Рустаму, что Тим не пойдёт сегодня в школу, потому что у него сопли. Это же безумно просто покидать в детский рюкзак, шмотки, свидетельство о рождении. 
Да, господи, в смысле, это просто? В свидетельстве о рождении стоит другая фамилия, другая женщина, не я.
И что мне оставалось делать? 
Я качала себя, убаюкивала, старалась прийти в норму, чтобы к моменту, когда Рустам решит появиться на пороге спальни, он не увидел ни слез, ничего в моих глазах, но раз за разом проживая ситуацию того, что мне надо будет расстаться с ребёнком, которого я растила, с которым я засыпала в одной кровати, которому я по волосам проводила по ночам, а когда он температурил, психовал и не хотел пить чай с малиной, уговаривала по ложке, по чайной.
Я даже уйти не могла, потому что он будет смотреть мне вслед, он будет смотреть и кричать, что все его бросили, что я его бросила. 
По щекам текли слезы, разъедая кожу.
Матвей заворочился в колыбельке, я резко стала, приблизилась, вытащила сына, стала укачивать, делала хоть что-нибудь, чтобы не сойти с ума от оглушающего крика внутри головы, от того, как меня в разные стороны раскачивало, словно на маятнике. Это легко уйти, забрать с собой Матвея и все, но это сложно уйти и оставить старшего сына, который в сердце, который в каждой клеточке, который таскал зефир, который я делала сама. 
И Рустам, зайдя в спальню, все почувствовал, но ничего не сказал, он просто поднял на руки Матвея. Стал ему гладить пузико, щекотать и смотрел на меня из-под полуопущенных век. 
А я, только промямлив о том, что мне надо вниз, скрылась с глаз его. Оставшись на кухне наедине с собой. 
Я ощутила, как сердце, медленно разрывая грудную клетку в клочья, ломая ребра, с хрустом рвалось наружу. 
Уйти, забрать младшего сына, оставить старшего.
Оставить часть своей души, оставить ребёнка, предать его, вот в чем цена прощения, измены. 
Либо принять её, либо предать. 
Я не знала, что делать. 
Но когда пришёл день вылета, я проводила Тимура в школу рано утром. Он стоял, у него дрожали губы. Он знал, что все это произойдёт. А я прижимала его к себе неоправданно сильно. Хотела унести с собой в своём сердце его, чтобы он не остался один, чтобы он был со мной. Он был противным. Взрослым, не видящим границ, наглым, резким, но это был мой Тим, малютка Тим. 
И когда я за ним закрыла дверь, я с воем опустилась на пол. И, слава Богу, никого не было дома, слава Богу, Рустам уже уехал. А у меня оставалось несколько часов до самолёта и быстрые сборы. И тёплый кокон, в который я положила Матвея, сумка на плече. Я понимала, что делаю шаг, и оставляю за собой разрушенное капище. Я понимала, что, уходя, я оставляю брошенного ребёнка. 
  
И пальцы одервенели, когда я проворачивала замок, чтобы открыть дверь и выйти в декабрь с его снегопадом. 
И меня трясло при мысли о том, что Тим приедет и не увидит нас. Меня трясло от того, что цена измены это все равно предательство. 
И моя нерешительность, мои замершие шаги, когда я застыла возле крыльца, это тоже было безумно больно и сложно, а я даже не вызвала такси, потому что я боялась, я боялась сделать этот шаг, ведь пока я находилась в доме, я ещё не сбежала, я ещё не предала. 
Снег хрустел под подошвами зимних ботинок. 
А снежинки оседали и путались в моих волосах. 
Я шла, шмыгала носом, старалась приблизиться к калитке. 
И в последний момент я поняла, что я…
Не могу…
Я остановилась. Прижала к себе поплотнее Матвея.
Слезы капали на бежевый конвертик с меховой подкладкой. 
Наверное, я жена, которую предали. 
И мать, в которой нуждались. 
Я шмыгнула носом, вдохнула морозный воздух, и в этот момент ключ картой открылась калитка снаружи.
Рустам в своём длинном чёрном пальто, сложенными в карманы руками, медленно шагнул на территорию двора, остановился в нескольких метрах от меня на тропинке. 
Он знал, что я убегаю. Он все знал.
Но не знал, что мне нужен мой старший ребенок. 
  
Глава 50
 
Рустам 
Она не разговаривала. То есть представьте ситуацию, что в какой-то момент человек становится глухонемым. Вот это было про Есению.
Я не слышал её голоса и готов был чуть ли не на стенку бросался, она просто не разговаривала, и на следующий день после выписки её мать подошла ко мне, схватила за предплечье, сдавила пальцами так, что её ногти сквозь мою рубашку впивались в кожу.
— Ты что натворил? — Тихо спросила тёща, я покачал головой. — Ты что натворил. Она же на тень похожа. Не ври мне, что это все сложные роды. Не ври, отцу можешь врать сколько угодно, мне не ври. 
— Я все исправлю, — сказал я, только сглотнув.
— Что ты натворил, Рустам, что ты натворил. 
У меня были более чем тёплые отношения с родителями жены. Но в тот момент мне казалось, что я готов был проклясть все, только чтобы не отвечать на этот вопрос. 
— Что ты сделал с моей девочкой? Она же тебе доверяла. Больше, чем кому бы то ни было на этой земле, Рустам, что ты натворил? 
— Я же говорю, что все исправлю.
— Я хочу её забрать. 
— Мама, — тихо произнёс я, понимая, что ситуация выходит из под контроля. — Все будет хорошо, я тебе обещаю.
— Я хочу забрать свою дочь и своего внука, — дрожащим голосом произнесла тёща. Я, перехватив её запястье, развернулся и пристально посмотрел в глаза.
— Я тебе обещаю, что я все исправлю, дай время. 
Да, мне дали время, и у меня оно было ровно до того момента, пока у Есении не восстановится здоровье, потому что потом я знал, что она соберёт Матвея и сбежит. 
Нет, это не будет, как в фильме кавказская пленница, где за ней будут бегать несколько бандитов. Она просто молча возьмёт и уедет. А у меня самое интересное, что даже не будет никаких слов для того, чтобы как-то повлиять на этот отъезд, я сам себе выковал всю эту ситуацию. И она не разговаривала.
Чем больше я натыкался на всю эту тишину, тем сильнее я понимал, что вот-вот, вот-вот, сейчас, ещё пару дней, ещё пару недель, ещё пару часов. 
И поэтому, когда Есения утром нервно ходила по залу, качала Матвея и смотрела, бросала косые взгляды на Тимура, я понял, что все сегодня произойдёт.
Все случится именно сегодня.
Я никуда не уехал, я перегнал машину за угол и сел ждать. 
Я проследил за тем, как сын на такси уехал в школу, потом вышел из машины и просто ходил вдоль забора. 
Я понимал, что вот- вот все случится, все произойдёт.