Невероятные создания

Кристофер уставился в темноту:
– Но… До нее еще двадцать шагов, я считал. Яма должна быть через тридцать шагов после поворота налево. – Он хотел сделать шаг, но, не почувствовав под ногой землю, отпрянул назад, цепенея от ужаса.
То, что он принял за тень, на самом деле было пропастью.
– Тот человек из центра лабиринта… он, наверное, расширил ее, – предположила Мэл. – Смотри, смотри туда! Проход!
Ширина выступа вдоль стены была меньше длины ступни. У мальчика свело желудок.
В голосе Мэл послышалось отчаяние:
– Что же мне делать? Я едва на ногах держусь. – Она посмотрела на пропасть и вздрогнула. – Я упаду.
Кристофер посмотрел туда, откуда они пришли. Было поздно поворачивать назад.
– Тогда я пойду один. Оставайся здесь и жди меня.
– Ты не можешь! – Мэл накрыла волна ужаса. – Ты же умрешь!
– Но другого пути нет. Я вернусь. Все будет хорошо.
– Но ты же не Бессмертье, Кристофер! Он убьет тебя!
Мальчик посмотрел вниз, в пропасть, потом снова на Мэл.
– Я не Бессмертье, но я знаком с ним и знаю, как бы оно поступило на моем месте.
Они какое-то время молчали.
– Мэл, я вернусь. Просто дождись меня.
Кристофер слышал, как девочка всхлипывает, пытаясь сдержать слезы. Пропасть чернела прямо у его ног. Во рту пересохло. Мальчик шагнул на узкий выступ и медленно, очень медленно начал продвигаться вперед, хватаясь за неровную стену. Небольшие выступы больно впивались в пальцы, но помогали не терять равновесие.
Кристофер вспомнил, как кто-то ему рассказал, что у человека начинает кружиться голова вовсе не из-за страха упасть. Он боится, что он сам прыгнет с огромной высоты вниз. Черная бездна звала мальчика, и на мгновение ему показалось, что стоит чуть-чуть наклониться – и тело канет в пустоту.
Кристофер остановился, дрожа всем телом. Он заставил себя успокоиться и продолжил идти по узкому выступу.
И вдруг при очередном шаге его нога повисла над пустотой. Ступать было некуда.
Кристофер вздрогнул и покрепче вцепился в скальные выступы.
– Ты не умрешь, – прошептал он себе. – Так это не закончится.
Дальше пути не было. И тут мальчик заметил, что на противоположной стене есть довольно большие выступы, и вспомнил о веревке. На ее конце была петля. Его трясло от страха так, что зубы стучали, но он снял свободной рукой веревку с плеча.
Кристофер взмахнул ею, целясь в самый большой скальный выступ на другой стороне пропасти. В первый раз он промахнулся, и конец веревки упал вниз, в ужасающую темноту. Во второй раз он снова промахнулся. Третий раз оказался удачным, но в последний момент веревочная петля соскользнула с выступа. С каждой новой попыткой живот мальчика словно наливался свинцом, который мог утянуть вниз.
Кристофер сделал глубокий вдох, чтобы успокоиться. Он вспомнил, как Гелифен жевал волосы Мэл. Вспомнил единорогов. Вспомнил дедушку, над которым кружила стая чаек. Вспомнил папу, порой проводившего ночи у его кровати. Попытался представить полузабытое лицо мамы. Кристофер думал о великолепном, сияющем мире и о том, что с ним собирается сделать человек из лабиринта. И снова бросил веревку.
Веревочная петля зацепилась за выпирающий камень. Кристофер потянул за нее, сначала осторожно, а потом с силой. Затем вознес про себя короткую молитву и шагнул в пропасть.
Веревка натянулась. Кристофер раскачался и, пролетев над пропастью, приземлился на руки и колени.
– Я перебрался! – воскликнул он. – Я в безопасности!
Никто не откликнулся. Он не испытал той радости, которая наполнила его, после того как они прошли через ловушку со стрелами. С ним не было Мэл. Он поднялся на ноги, смотал веревку и пошел дальше.
Повернул налево, снова налево, направо. Дважды свернул – резко направо и снова направо, как вдруг свет погас. Мэл о таком не говорила. Должно быть, это что-то новенькое. Кристофер оказался в полной темноте.
Было так темно, что он не мог понять, открыты его глаза или закрыты. Но вдруг он почувствовал кое-что еще – по пещере расстилался прохладный туман. Его руки покрылись влагой, дымка поднялась к самому лицу.
  
Мальчик замешкался, но положил одну руку на стену и продолжил путь. Налево. Налево. Направо. Снова налево. В воздухе чувствовалась влага, сердце Кристофера сжималось от холода. Его окутала темнота.
  
Серый туман
 
Кристофер шел дальше. Он потерял счет времени, не думал ни о чем – только проговаривал про себя повороты. Направо. Налево.
Вокруг царила темнота. Туман становился все холоднее. Липкий, он оседал на одежде. От него пахло мертвечиной. Кристофер понял это, когда сделал глубокий вдох. Это было ужасно.
Мальчик сосредоточился и представил дальнейший путь, чтобы убедиться, что все еще его помнит. Маршрут, повторенный тысячу раз, буквально отпечатался в сознании, а вот все остальное казалось размытым.
Кристофер шел и шел. Минуты превращались в часы, и вскоре время стало казаться чем-то бессмысленным. Он перестал понимать, как долго идет по темноте с одной рукой, вытянутой вперед, а другую не отрывая от стены лабиринта.
Кристофер вдыхал туман, и в нем разгоралась зависть к тем, кого здесь не было. Она словно пропитала внутренности – желудок, легкие, горло. Зависть не похожа на другие эмоции. Она пожирает тебя, как саранча, и избавиться от нее очень непросто.
Кристофер постарался думать о папе, дедушке, маме, об их любви, о том, как они могли бы поддержать его, воодушевить, но в сердце ничего не отозвалось, словно окружающая тьма проникла в его разум.
Туман вдруг превратился в серый ветер. Он проникал сквозь кожу. Тьма разрасталась в душе мальчика, а вместе с ней – страдание и злое, глухое отчаяние. Сколько же зла он успел совершить за столь короткую жизнь.
Кристофер споткнулся. Из грязи под ногами торчало что-то острое – то ли камни, то ли кости. Держась левой рукой за стену, он наклонился и нащупал какой-то предмет, но любопытство быстро его оставило, и он бросил находку обратно в грязь. Раздался мягкий шлепок, и откуда-то из лабиринта донесся звериный рев.
Кристофер шел дальше. Чем глубже он вдыхал туман, тем яснее понимал, что идея о добре и зле была чей-то манипуляцией. Так называемая совесть – лишь способ контролировать слабых. Любовь – всего лишь иллюзия. Кэвил был прав: «Надежда – это ложь, в которую верят бессильные, пытаясь себя успокоить».
Мысли лениво копошились в его голове. Люди – всего лишь гниль. Крысы с воображением. Раньше Кристофер мечтал о том, чтобы его жизнь обрела смысл. Он хотел стать частью больших вечных истин, но все это оказалось заурядной ложью. Острые обломки разрушенных мечтаний наносили удары по его душе.
Темнота заполнила все существо Кристофера. Все превратилось в кошмар.
Его сердце превратилось в железный шип.
Единственной истиной была грязь под ногами. Остальное просто: все скоро умрут. Сто двадцать четыре. Направо. Сто двадцать пять. Налево. Сто двадцать шесть. Налево.
Он подумал, стоит ли остановиться и передохнуть, но и эта мысль ему показалась лишенной всякого смысла.
Кристофер шел дальше. Сто тридцать. Налево. Он умрет здесь: теперь он был в этом уверен.
Он будет идти, а когда силы оставят его, сядет у стены и умрет. На секунду ему стало так невыносимо грустно, что во рту стало горько. Но потом и это перестало иметь значение. Мысли утекали, как черный песок сквозь пальцы, и он уже не мог их разобрать. Не осталось ничего, кроме «налево, направо, направо, направо».
И тут впереди раздался стук копыт.
Какое-то существо вылетело из-за угла и врезалось в Кристофера. У мальчика не было времени ни на то, чтобы нащупать опору, ни на то, чтобы подумать, ни на то, чтобы вскрикнуть. Нечто ударило его сначала в голову, а через секунду – в грудь: какая-то тварь на четырех ногах, мохнатая, с зубами. Кристофер упал на спину, обмяк и не мог даже закричать. Что-то потянуло его за руку.