Боярышня Евдокия (СИ)

Матрене про него насплетничали, что он на торге отчаянно торговался, пытаясь скупить всё, до чего дотянулся. Мотя подозревала, что он переймёт все новинки и будет зарабатывать на них в своём королевстве.
Девочки поддержали Кошкину, но на ступеньках Григорию пришлось подменить боярышень и помочь дойти до возка.
Пока Евпраксию Елизаровну усаживали в возок, Дуня с Мотей отошли в тенёк. Народу во дворе было много, и боярышни с интересом понаблюдали за ними.
— Ой, — воскликнула Дуня и потёрла нос.
— Ты чего?
— Запах…
— А, так это кошаком воняет. Наш Пушок, когда цыкает на сапоги новиков, воняет так же! — пояснила Мотя, но Дуня без неё узнала этот запах. Уж ребятам немало досталось насмешек, когда Машин Пушок начал им мстить за то, что не давали ему греться на солнышке.
— Надо бы нашему Пушку кошечку раздобыть, может, подобреет, — продолжала болтать Мотя.
Дуня начала поворачиваться в поисках резкого запаха, а подруга углубилась в рассуждения, что надо бы заняться разведением котиков, потому что они интересные, но непонятно, как решить проблему по их добыче
— Дома только у нас котик есть, а интересно, как обстоят дела с ними здесь? А что, если поспрашивать? — воодушевилась Мотя.
Дуня чуть отошла, продолжая принюхиваться и одновременно со словами подруги о том, что вполне возможно, что в Новгороде тоже только один котик, наткнулась взглядом на странного человека.
Вроде бы пахло от него, но подходить ближе и принюхиваться было неловко. Он был одет как какой-нибудь староста, но не было в нём солидности, а взгляд… нехороший и встревоженный. И запах. Запах! Это важно, а она никак не может вспомнить!
Дуня начала теребить кончик косы.
— Осторожнее, накосник собьёшь, — предупредила Мотя, невольно отпугнув какую-то нужную мысль.
 Дуня с досадой опустила руки и начала поворачиваться к Моте, но тут она вспомнила, что в момент покушения на неё она почуяла резкий кошачий запах. Не лошадиный пот и не вонь от немытого тела, а именно тот запах, когда коты мстят, всяко разно метя сапоги. Она даже к Гавриле тогда принюхалась, но от него пахло по-другому.
Дуня резко повернулась и даже успела вновь пересечься взглядами со странным человеком, но тут их с Мотькой позвали садиться в возок, она отвлеклась, а когда вернула взгляд, то никого уже не увидела.
— Боярышня, что тебя встревожило? — обратил внимание на её состояние Григорий.
— Не уверена… только подозреваю, что видела того, кто хотел меня убить. Вот бы показать его Гавриле, но…
— Где ты его видела? Я поспрашаю… — Гришаня встряхнулся, как гончий пес.
Дуня описала, но особых примет не было, и Григорию не за что было зацепиться.
— Так ты список с него сделай! — воскликнула Мотя, стоя у возка и вертя головой. — Помнишь, как для разбойной избы рисовала? — громко напомнила она, вызывая любопытство у мимо проходящих.
 Матрёне было ужасно жаль, что она не разглядела того человека.
— Нарисую, — согласилась Дуня, — идёмте, не будем заставлять ждать Евпраксию Елизаровну.
Она поспешили к возку. Залезая в него, оглядывалась, испытывая беспокойство. Почему-то казалось, что тот человек продолжает на неё смотреть.
И только когда возок выехал со двора, из одной из бочек, стоящей у стены, выпрыгнул человек. Стража сразу заинтересовалась им, но он объяснил, что подкинул монетку на удачу, а она упала прямо в бочку.
— Так что же, не закрыта была?
— Пустая же… — пожал он плечами.
Какое-то время шло препирательство, но монетка перекочевала в руки стражей и человек отправился по своим делам. Ему надо было срочно решить, сообщать ли хозяину, что шустрая девка его узнала или самому справиться с нею.
 Глава 21. 
— Боярышни, скоро начнется представление! — возбуждённо воскликнула Авдотья Захарьевна. — Вы идёте?
Дуня с Мотей переглянулись и дружно кивнули. В последнее время у новгородцев появилась мода на обсуждение выступлений скоморохов на разных площадках, выявление любимчиков и передача особо удачных мнений о самих сказках друг другу. Эдакий всеобъемлющий литературный кружок, захвативший целый город.
  
Среди любителей поговорить об увиденном зародилась целая плеяда настоящих критиков-искусствоведов и появились фанатские группы, ориентированные на способ подачи сказок. У каждой скоморошьей ватажки выработался свой стиль и это делало их выступления уникальными. Особенно выделялась ватажка, специализирующаяся на кукольных представлениях и ватажка… хм, пожалуй, теперь уж труппа с музыкальным уклоном.
Дунины сказки, а их она считала своими, поскольку кардинально дорабатывала, упрощала или усложняла, вводила новых героев и прочее, так вот, её сказки дополнительно перерабатывались скоморохами, и музыкальная труппа весь текст складывала в частушки.
И они могли бы более не упоминать авторство московской боярышни, если бы Дуня не подсказывала им новые мелодии, превращая однообразно ритмичные скороговорки в забавные и прилипчивые песенки. Фразы из этих песенок пошли в народ и их употребление стало особым шиком, который понимали только новгородцы.
Вот так и получалось, что несмотря на разворачивающиеся драматические события, полные тревоги и неуверенности в завтрашнем дне, какие-то личные беды, люди и сама Евдокия чувствовали себя как-никогда живыми, полными сил и счастливыми.
— Все только и говорят о том, что нового покажут скоморохи, — щебетала Авдотья Захарьевна, — да ко мне ластятся, думая, что я знаю заранее.
Её глаза блестели от возбуждения, а сама она едва не подпрыгивая от нетерпения, желая поскорее попасть на площадь и перекинуться парой словечек с подругами.
Евдокия улыбнулась, но анонсировать будущие сказки не стала, хотя она была благодарна чете Овиных за разрешение приходить скоморохам на их двор: всё же репутация у последних была близка к разбойной. Но сейчас, пожалуй, многие завидовали Овиным.
Как только вышли большой компанией со двора, Дуня поняла, почему не сели в возок. Со всех сторон стекался народ, и все двигались к площади, как какие-нибудь демонстранты будущего. Не хватало транспарантов, но зато предвкушения и радости было в избытке. Горожане держались группами, весело переговаривались и дружно хохотали над особо удачными шутками.
— Куда идете, православные? Не позорьтесь, не смотрите на игрища бесовские! — неожиданно врезался в общее веселье гудящий голос.
— Сам ты бес! — одновременно раздалось с разных сторон. Кто-то отозвался задиристо, а кто-то с угрозой и раздражением.
Дуня стала оглядываться, ища противника представлений, но того быстро вытолкали из толпы, а судя по звукам, немного побили или как здесь это называют, вразумили.
Она расстроилась, сообразив, что проблемы с церковью у неё все же будут, а её предположения о защите со стороны владыки новгородского и псковского оказались ошибочными.
— То людины пролитовской партии, — заметив её встревоженный взгляд, пояснил Захарий Григорьевич. — Они теперь на площади во время представлений стучат в барабаны, да орут всякое, пока их не погонят.
Услышав такое, Дуня споткнулась, а выровнявшись, в шоке уставилась на Овина. Он усмехнулся, видя, как говорливая девчонка бестолково открывала рот и закрывала, не находя слов.
— С барабанами? — уточнила Дуня у боярина Овина, думая, что ослышалась или неправильно поняла.
— Ну, это такие…
— Я знаю, что это, но… — она выдохнула и, не закончив, беспомощно развела руки.
 Захарий Григорьич понимающе усмехнулся, но выдумку политических противников оценил. Народ пугался барабанов и не сразу прогонял смутьянов.
Толпа шла дальше, вливаясь на площадь, и настало время поработать локтями, чтобы пробиться в самый центр. Народ пропускал бояр неохотно и хохотал, когда те начинали отвоевывать места друг у друга. Схватывались целыми дворами, ругались нещадно, но после представления принимали солидный вид и как ни в чём не бывало обсуждали увиденное, приглашая друг друга в гости. Остальной люд торопился вернуться на свои рабочие места.