Боярышня Евдокия (СИ)

— Во-о-от! — бородач наставительно выставил указательный палец, но не пояснил всю глубину своей мысли. Потом он повернулся к иноземцам, наблюдавшим за его игрой, и проворчал: — Шахматы недоступны бабьему разуменью, потому как тут думать надо!
Мужчины согласно закивала головами, а обрадованный поддержкой бородач добавил:
— Я со всем уважением к боярыне Овиной, — тут он приложил руку к груди и чуть поклонился ей, — но по глазам же видно было, что заскучала она, — сочувственно закончил недруг Авдотьи Захарьевны.
Евдокия с растущим ощущением брезгливости смотрела на юродствующего бородача, но влезать во внутренние разборки не горела желанием. Этот человек явно провоцировал боярыню Овину, и он чувствовал за собой силу. Это надо было учитывать. И всё же не хотелось уходить, сдавая позиции. Но тут Мотька наклонилась к её уху, быстро зашептала о покойном деде, что он был искусным игроком в шахматы и научил её играть, а потом спросила:
— Дусенька, можно я его? — подруга сжала кулаки и изобразила отжимание мокрого белья.
Пояснять, что Мотька собралась обыграть бородача не надо было.
— Давай, — коротко шепнула ей Дуня и Мотя сделала шажок вперёд.
— Конечно, уважаемая Авдотья Захарьевна заскучает! — певуче протянула она. — Эту партию можно было закончить в несколько ходов и не томить ожиданием окружающих!
Боярыня изумлённо приоткрыла рот, а боярич выдернул свой локоть из её захвата и ел взглядом гордо стоящую Матрёну.
Иноземцы зашушукались, переспрашивая друг друга, правильно ли они поняли, что юная дева бросила вызов уважаемому старосте?
— Ты… — недруг боярыни зло сощурился и повернулся ко всем, собираясь что-то сказать, но ему не дали:
— Пусть юная боярышня докажет, что понимает, о чём говорит! — воскликнул датчанин.
Шведский посол, литовец, герр Ханау, итальянец и остальные поддержали его, но шведский посол тут же отодвинулся от ганзейца, чтобы никто не подумал, что они заодно.
Бородач же приосанился, почувствовав силу на своей стороне. Дуня с удовольствием попеняла бы боярыне, что та до сих пор ни слова не сказала об этом типе, но не до того было.
Мотя же горела нетерпением доказать правду своих слов и проигравший уступил ей место. Она важно уселась, чуть поёрзала и громко заявила, что в Москве делают мебель намного удобнее и красивее.
В другой раз Дуня сочла бы это бестактностью, но не сейчас. Поэтому она согласно кивнула и стараясь перекричать поднявший недовольный гул по поводу того, что это креслице работа именитого голландского мастера, всем сообщила:
— В Москве есть кресла разных моделей для отдыха и работы за письменным столом, стулья для обеда и подвесные гамаки для времяпровождения в саду.
Сделав объявление, она широко улыбнулась и повторила всё на латыни с тем же сияющим видом. А Мотя уже начала партию.
Вокруг изначально небольшой группы всё больше собиралось народу. Неприятный бородач и Мотя играли быстро, и наблюдателям это нравилось.
К Дуниному удивлению многие новгородцы начали болеть за Мотю, а не за бородача. Из их шепотков она узнала, что это староста Селифонтов, Памфил Селифонтиевич. Человек уважаемый и богатый, а главное имеет сильную поддержку со стороны Марфы Семеновны Борецкой.
И доказательством этому было, что именно он ездил в Литву с составленным ею договором о переходе Новгорода под руку Казимира. Многие были не согласны с тем, что творила пролитовская партия, но любое возражение ловко отбивалось и выходило только хуже. Никто не понимал, как так происходит, но Борецкая уверено тянула всех под литовский каблук. И даже сейчас знать обсуждала всё это, негодовала, а договор был уже подписан.
— Чего опять тянешь время? — неожиданно поддела своего недруга воспрявшая духом Авдотья. — Матрёна Саввишна быстро тебе отвечает, а ты сопли жуешь, — закончила боярыня под всеобщий смех.
Дуня отметила, что Мотька стала для боярыни Матрёной Саввишной и еле сдержала улыбку. Но больше отвлекаться от игры не стала.
— Шах и мат! — звонко выкрикнула Мотя и Дуня захлопала в ладоши, выражая одобрение.
  
Её поддержал расхохотавшийся итальянец, а за ним и другие. Мотя сияла, чувствуя себя звездой. Бородач поднялся, ожёг злым взглядом обеих боярышень и небрежно скинул ладонью несколько фигурок.
— На хорошей доске я бы сыграл хорошо, а так одно баловство!
Дуня удивленно приподняла брови, считая такую реакцию на проигрыш не просто детской, а унизительной для самого грубияна. Но неожиданно брюзгливую претензию поддержал литовский боярин:
— Насколько я помню эту доску с фигурками сделали где-то на севере. Признаться, до этого я думал, что там живут одни дикари.
— На севере? — переспросил шведский посол.
— Я говорю о побережье Белого моря, уважаемый, — с удовольствием пояснил литовец. — Народ, живущий там называет себя поморами. Сущие варвары.
— Дикари, — поддакнул кто-то ещё и все согласно закивали. Даже новгородцы не возражали против таких эпитетов.
Мотина счастливая улыбка растаяла, но до девочки победительницы никому не было дела. Разве что боярич Захар стоял и сжимал кулаки, но Матрёну никто не обижал, не оскорблял… её просто не замечали.
Евдокия подошла к шахматной доске, чтобы поближе рассмотреть фигурки. Всё было сделано из камня. Она взяла пешку, потом коня, офицера, ладью… Каждая фигурка была тщательно отполирована, а гладкость доски была феноменальной.
— Грубая работа, — раздалось рядом с ней.
Дуня повернула голову, чтобы посмотреть, кто ещё решил подквакнуть старосте. Новой лягушкой оказался симпатичный поляк. Его молодость, мужественное лицо, красивая одежда, производили приятное впечатления, а вот холодный взгляд и неприязненно кривящиеся губы отталкивали.
Евдокия успела заметить, что поляк на мгновение остановил взгляд на литовском боярине Олехно Судимонтовиче и во взгляде его появилась злая решительность. Он вальяжно развернулся к Моте, и Дуня почувствовала, что сейчас пан скажет ей гадость, а за неё заступится боярич. Чем это все закончится трудно сказать, но вряд ли добром. Понимая, что не успевает понять, что вообще здесь происходит, Дуня решила перехватить инициативу. Одновременно с поляком она сделала шаг к Моте, прикрыла её от его взгляда и сразу громко произнесла:
— Мастер, сделавший эти фигурки, гениален! — сказала и подняла вверх коня. Добивших внимания, продолжила: — Ни одного лишнего росчерка, но мы безошибочно пониманием чин каждой фигурки. Это искусство, как любое другое.
— О, боярышня, слишком юна и мало видела, чтобы понимать настоящее искусство! — возразил Евдокие Олехно Судимонтович и ему тут же поддакнул бородач:
— Надо немало времени прожить среди истинных предметов искусства, чтобы понимать его.
Евдокия снисходительно рассмеялась, вызвав у всех удивление. Они не поняли, что она перехватила у них инициативу. Теперь осталось дать им поглубже увязнуть в рассуждениях об искусстве и в этом плане её порадовал Фиораванти:
— Сеньорита, такие шедевры, — итальянец потряс в руке пешкой, — может сделать каждый! А значит, это не искусство. Мне жаль тебя огорчать, но правда дороже.
— Какое поистине масштабное заблуждение! — трагично воскликнула Дуня. — И я докажу это!
— Как же паночка сможет это доказать? — издевательски спросил поляк.
Евдокия посмотрела на него, потом на итальянца и объявила во всеуслышание:
— Через три дня я принесу сюда очень простой предмет, но сделать его можно только руками настоящего мастера, и этот предмет будет идеален. Более того, каждый из вас захочет подержать его в руке и купить, но стоимость его будет велика, так что готовьте ваши денежки, паны-бояре!
Дуня слегка склонила голову на прощание и направилась к выходу, краем глаза замечая, как Мотька одаривает общество высокомерным взглядом и следует за ней.
 Глава 8. 
— Дусенька, что ты придумала? Дусь! Скажи мне! Ой, Дусь, а ты видела, как я победила? А рожи их видела? А ты слышала, что они говорили? Разве так можно? У меня у Белого моря мамин дядька живёт, и он не дикарь! Там очень хорошие люди живут! Дусь, что ты молчишь? Или ты… ой! Дусенька, а ты уже придумала что-то или просто так сказала?