Настырница

 
Яна Гецеу
 
Настырница
 
– Тише, Паш, разбудишь ее…
В коридоре слышалась какая-то возня и приглушенные голоса взрослых. «Чего это папа так поздно…» Девочка аккуратно выпуталась из мокрого душного одеяла, и встала босыми ногами на пол. С тревожной радостью потопталась, неуверенно оглянулась на смятую постель. Нельзя же так запросто вылезать, да еще и на полы ледяные… «Совсем они не ледяные, нормальные полы!» – подумала девочка, и зябко передернула костлявыми плечами.
– Сюда ставь, сюда, – шепотом указывала мама. Чего это у них там?! Мокрая от пота ночнушка липла к телу, но мысль, что надо вернуться в саркофаг постели, девочку пугала больше, чем «осложнения, воспаления».
Она сделала один дерзкий шаг, второй…
– Ничего, ничего, вот сюда, давай в кладовку, чтоли, пока… – бормотал папа. – Чтобы не нашла уж, раньше времени…
– Паша! – укоризненно и с обидой прошипела мама. Третий шажок… сердце девочки заколотилось – это что же, там для нее что-то?! А почему, что – уже Новый год? Девочка неуверенно оглянулась на незашторенное окно спальни. Есть там снег, или нет? Непонятно… Четвертый шажок. Сердце стучит все громче – а что тогда, может, день рожденья?! Ух, да, вот это может быть! Ну, значит, это точно подарок, они там прячут! Правильно врач, Генрих Семенович, сказал, до свадьбы заживет, все будет отлично, еще днюху будешь дома праздновать! Да-да, так и сказал – «днюха!» Смешное какое слово… ой, только подглядывать же некрасиво. Но так хочется! Она и первое сентября пропустила. И Масленицу. И вообще все на свете. Нет уж, еще один шажок, и она уже потянулась к занавеске, что отделяла коридор от прихожей.
– Паша, ну как-то это, не знаю… может, зря?
– Да чего зря, все ясно уж! – шушукали родители. – Куда тут денешься, мы уж давно сами поняли, если даже врач… да ладно, Маш, подешевке ж урвал, ей не все равно, чтоль, будет, ну?
«Подешевке?!» – девочка прикусила губу. И осторожно, двумя пальцами, отодвинула занавеску. В тусклом свете ночника она не сразу поняла, что это за коробка, посреди коридора. Папа стоял к ней спиной и закрывал собой странный сундук. И чего он такой большой! Мама тихо всхлипнула, и папа шагнул к ней, бормоча «ну-ну, мать, ну ты чего, ну…» и девочка отдернулась, и ойкнула. Она прикрыла рот ладошкой но было поздно. Мама с папой уже глядели на нее. Папа нацепил деловое и доброе лицо, и дернул занавеску в сторону. Занавеска оторвалась и повисла у папы на руке. Папа замер, мама глядела на дочку испуганными красными глазами. А девочка тряслась, и не от холода. Злые непрошенные слезы катились на дрожащие губы и она не думала их утирать.
– Это вот это вот мой подарок, да?! – прохрипела девочка каким-то не своим, чужим и жутким голосом. – Гроб?!
– Дочь, ты чего не спишь-то, а? – засуетился
папа, комкая в руках занавеску. Девочка перевела взгляд с гроба на отца. Потом опять а гроб. «Отлично, пап, вот и саван мне, как раз к такому-то гробу, драная занавеска!»
– Круто, пап! – рассмеялась девочка, трясясь все сильней и сильней. Но на этот раз не от лихорадки, нет. Ее раздирала отчаянная, совершенно дикая обида. – А че бы нет, да? Давайте сразу уж, и похороны вместе с днем рождения отметим, а?
Родители молчали. Девочка подошла к гробу и осмотрела его. Пыльный,
пошарпанный, будто в нем уже кого-то закапывали. Даже вон кусок откололся от угла.
– И не по размеру мне совсем, как круто! – «восхитилась» девочка. – Вы что, на вырост его схватили, а? Значит, я еще годик поживу, а? – и девочка пнула гроб, так, что от него откололся еще один кусочек. Девочка подпрыгнула, и потянулась было вытащить занозу из большого пальца. Но только сжала кулаки и поглядела на мать, спрашивая ту глазами – «как же так, а?!»
– Доча, ну ты это… ну а чего, ты ж сама уже все поняла! – гаркнул папа, а мама ойкнула и прикрыла рот ладонью, совсем как сама девочка… и мир мгновенно расползся на «до» и «вот это». Девочка медленно повернулась к отцу. Тот смотрел куда-то поверх нее, и говорил, как заведенный:
  
– Ты сама все понимаешь, не маленькая, а у нас денег нет, и никто нам их не даст, мы же все на тебя потратили, на лекарства, врачей. А тут такое предложение, понимаешь. Мне его прям за копейки отдали, я че сделаю, если все так, тебе надо-то на день всего, а потом, кто там смотреть-то будет, ну в ткань бы оббили, чтоли…
– Ага, понимаю, че не понятно! – горько рассмеялась девочка. – Только че такой большой-то? Реально на вырост, чтоль?
– Да он от бабушки остался, у знакомого, она себе купила, и в гараж поставила, а потом уехала и того… понимаешь… В общем, ей не надо уже, он хотел вынести его куда, а я увидел, и понимаешь…
– Паша!!! – закричала мама отчаянно, и уже не сдерживаясь, зарыдала.
– Мам, ты погоди, не отвлекай! – строго сказала ей девочка, и снова повернулась к отцу. Тот все мял в руках тряпку занавески. – Ты па, мне вот что скажи. Пожрать-то че принес, а? Чет так жрать хочу!
Мама мгновенно замолчала. Папа тоже прекратил свое бормотание. А девочка выпрямилась в полный рост и разжала скрюченные от холода пальцы на ногах. Она вдруг поняла, что стоит тут уже десять минут, и ни разу не закашлялась! Тело тоже больше не дрожало. И спокойствие, удивительное спокойствие разливалось внутри, заполняя каждую пустоту, где были боль, слабость и какие-то опухшие мешочки воспалений. А самое сильное чувство – был голод. Девочка с удивлением и радостью ощутила, что просто помирает от голода!
«Ну уж хрен вам!» – нагло усмехнулась она. – «Теперь я вам не помру!» и вслух добавила:
– Хрена с два!!!
– Настя… – ахнула мама.
– Ни в какой гроб я вам не лягу, почем бы вы его там не купили, поняли?! – огрызнулась девочка, и папа по-женски всплеснул руками:
– Ну какая же ты, погляди на нее! – он театрально указал на дочку: – Настырница!
– Да уж, а? – хихикнула девочка.
«Настырница? А неплохо!» – отметила она про себя.
И смело обогнув гроб, она потащила родителей на кухню. Трухлявая коробка осталась стоять в коридоре до утра.
Настя не могла спать. «Всю жизнь только старое, ношеное!» – думала она, расхаживая туда-сюда, по своей спаленке. Жареная картошка с молоком непривычной тяжестью лежали в желудке. Обьелась, не смогла остановиться вовремя – так было вкусно, после жидкой, серой больничной каши! Гадость какая… а потом еще на аппетит жалуются! Жареное тебе нельзя, кислое – тоже, а уж сладкое! Никакого мучного, молочного, и мясное туда же. Девочка с болью вспомнила последний «сладкий подарок» на Новый год… что это была за насмешка! Диабетический батончик, и подкрашеная минералка! На мандарины может быть аллергия! Сникерс – только в рекламе по телевизору! И что, на теперь умрет от этой картошки? А что, самое время, пока гроб в помойку не вынесли!
– Да хрен вам!! – снова разозленно прошипела девочка, и заозиралась в поисках сама не понимая, чего. Ей надо было что-то срочно сделать!
Но в комнате ничего такого не было, с чем можно было расправиться и выплеснуть свою ярость. Одна только пропитанная болезненным потом кровать и доисторический рассохшийся шкаф. Настя подскочила к нему, и распахнула дверцы. Тут точно что-то должно быть! Она влезла чуть не вся в душное нутро шкафа, и принялась вышвыривать оттуда тряпки, носки, кишки колготок… какие-то платья непонятные, майки, кофты. Нафига это все тут? Кто будет их носить, и куда? Для кого мам-пап их покупали, если ждали, что родная доченька вот-вот на тот свет отправится?
– Да где это? – бормотала девочка, сама не понимая, что ищет. Но надо найти поскорее, ведь скоро она утомится… вот еще немного! Вот сейчас станет нехорошо и останется только едва до кровати доползти… За стеной храпел папа, и ворочалась, скрипя пружинами дряхлого дивана мама. Будить их будет жалко. «Даже после того, что они тебе сделали?» – ехидно напомнила себе Настя. Но утомление почему-то все не наступало. Сил у нее было хоть отбавляй!