Одна маленькая ошибка
А из подавала можно выйти только одним путем: по узкой лестнице, ведущей к единственной двери. Первый раз я попыталась сбежать в первую же неделю плена. Я целый день проторчала под дверью, отсидев всю задницу, в ожидании Джека – и, как только он открыл дверь, набросилась на него. Он попытался меня успокоить, но с таким же успехом он мог тушить лесной пожар стаканом воды. Я била и толкала его, пиналась обеими ногами, но лестница была слишком узкой, слишком неудобной, а Джек куда сильнее меня. Так что он схватил меня за запястья и грубо поволок обратно в подвал с такой скоростью, что я едва касалась ногами ступеней. А там он повалил меня лицом вниз и держал, пока я не перестала дергаться и верещать, как подстреленная. Он убеждал меня успокоиться, пока я не навредила сама себе. Говорил, что я для него самая большая драгоценность в мире, что он любит меня, что ему и самому не нравится вот так меня удерживать, – но все это время я чувствовала, как его затвердевший член упирается мне в поясницу.
Я велела Джеку катиться к черту. И добавила, что предпочту скорее сдохнуть, чем провести рядом с ним хоть еще одну минуту.
Он пришел в ярость. И оттащил меня, кусающуюся и брыкающуюся, в крохотную ванную, где запер на целые сутки в наказание. А может, он таким образом пытался защитить меня от себя самого, потому что мои слова злили его не меньше, чем удары кулаков.
Ванная не больше сушильного шкафа, и мне оставалось только таращиться в стены, кусать ногти до крови и слушать надоедливый звон капель из протекающего душа. Спать здесь было негде, только сидя на унитазе, поэтому получалось разве что подремать минут пятнадцать, не больше. Воды здесь хватало, а вот еды мне Джек не приносил, и когда он наконец‐то выпустил меня оттуда, я была так благодарна, что даже не стала спорить, когда он велел мне переодеться в чистое прямо при нем.
Единственным утешением мне служит мысль, что Кэтрин собиралась продать «Глицинию» к декабрю. Сейчас уже октябрь. Не знаю, сколько еще смогу выдержать, однако мне отрадно знать, что после продажи коттеджа Джеку придется перевезти меня куда‐нибудь. А значит, он выпустит меня из подвала, что, в свою очередь, откроет больше возможностей для побега. Но даже если сбежать не получится, он в любом случае перевезет меня туда, где людей побольше, чем в окрестностях «Глицинии». А чем больше людей, тем больше шансов, что меня обнаружат.
Теперь же я сижу на кровати и дожидаюсь, когда Джек принесет ужин. Заперев меня в подвале, он в первый же вечер перетащил туда небольшой холодильник и микроволновку, чтобы я могла поесть в его отсутствие. Однако, возвращаясь в коттедж, Джек настаивает на совместных трапезах. Я нервничаю. Потому что сегодня я попробую выяснить границы дозволенного. Проверить, как далеко он зайдет в попытках осчастливить меня. Я начала с мелочей, с просьб о всяких пустяках: бутылочка вишневой колы, новая резинка для волос… Теперь пришел черед просьб посерьезнее. Они станут плацдармом для других, еще покрупнее. Но пока что это будет самая крупная.
Хотя я ждала Джека, от скрипа открывающейся двери внутри все сжимается и снова включается рефлекс «бей или беги». Дверь закрывается, щелкает замок, и я слышу резвые шаги вниз по лестнице. У Джека хорошее настроение. Глубоко вдохнув, я стараюсь подавить всколыхнувшийся внутри страх.
Перед носом у меня возникает бумажная тарелка.
– Госпожа, – чинно возвещает Джек, пристраивая тарелку передо мной, а следом и соответствующий столовый прибор – пластиковую ложку.
Я забираю тарелку и ложку, стараясь не касаться при этом рук Джека. Еда уже мелко нарезана – Джек не настолько глуп, чтобы выдать мне посуду, которую можно разбить о его же голову, или прибор, сделанный из чего‐нибудь опаснее дешевого пластика.
Сам он, как обычно, устраивается в кресле рядом с кроватью.
– Благодарю, – откликаюсь я, стараясь смотреть ему в рот, а не в глаза. В глаза ему смотреть сейчас не стоит, потому что я всякий раз проваливаюсь в воспоминания о том, что произошло на холме. А мне нужно научиться расслабляться при появлении Джека. Это все равно что постепенно привыкать к ледяной ванне: сначала дух перехватывает, но затем погружаешься в воду целиком и перестаешь чувствовать холод.
– Карри, – продолжает он. – Твое любимое.
– Выглядит очень аппетитно.
Я надеюсь, что если буду вести себя спокойно, а не как дикое животное, то Джек ослабит контроль, и тогда, может быть – только может быть, – я смогу выиграть эту маленькую битву, если не всю войну. Если бы несколько месяцев назад кто‐нибудь сказал мне, что я смогу вежливо беседовать с человеком, который сначала похитил меня, а потом еще и применял силу, я бы ни за что в такой бред не поверила. Вот уж воистину – не узнаешь предел собственных возможностей, пока не подойдешь к нему вплотную.
Я решаюсь поднять взгляд чуть повыше и теперь смотрю Джеку на нос.
– Все‐таки ты отличный повар.
– Ты совсем перестала улыбаться.
«Догадайся почему, мать твою», – едва не огрызаюсь я, но вместо этого отвечаю:
– Вижу, у тебя сегодня хорошее настроение.
– Так и есть.
Надо бы спросить почему, но я воздерживаюсь. Конечно, бодрый настрой может сделать Джека сговорчивее, но мне попросту противно видеть, что он способен чему‐то радоваться, после того как мне из всех эмоций оставил только бесконечный страх.
– Хорошо.
– Мне нравится, как этот цвет на тебе смотрится.
На мне темно-зеленая футболка – его футболка – и черные трусы-шорты, тоже его. Джек говорит, что ему нравится, когда я ношу его одежду, – мол, смотрю на тебя и всякий раз думаю: моя.
– Я тут подумала… – начинаю я, тыкая ложкой в кусочки мяса.
– О чем?
Вот сейчас я и проверю, сколько мне позволено. Я жду, пока Джек положит вилку, и только потом продолжаю:
– Да вот, понимаешь… Я подумала, нельзя ли проехать мимо моего дома? Я не буду выходить или привлекать внимание, просто хочу проверить, как там поживает Шельма.
– Бродяжка твоя?
Я киваю.
– Мне ее очень не хватает. Я-то думала, что вернусь в Кроссхэвен раньше. – Я старательно избегаю слова «домой», потому что Джек не устает повторять, что теперь мой дом – «Глициния». – О ней же, кроме меня, и позаботиться‐то некому.
– Нет.
Я вздыхаю, стараясь выразить этим вздохом абсолютное смирение с неизбежным. Нет, я не настолько наивная дурочка, я и не рассчитывала, что он согласится. Когда Ада затеяла в доме ремонт, она принялась таскать меня по разным мебельным аукционам и мебельным распродажам, научив одному важному правилу: на любых переговорах сначала требуй невозможного, а потом уже соглашайся на то, о чем и хотел попросить с самого начала. В таком случае вторая сторона подумает, что победила в споре, и с куда большей вероятностью даст тебе необходимое. Поэтому я округляю глаза, будто мне только что пришла в голову новая идея:
– А может, ты привезешь ее сюда? Пожалуйста, Джек. Ради меня.
– Эта тварь постоянно на меня шипит. Она меня никогда не любила.
Значит, разбирается в людях получше некоторых, думаю я про себя, а вслух говорю:
– Я была бы очень рада. И чувствовала бы себя не так одиноко, пока тебя нет.
Надеюсь, кто‐нибудь увидит, как Джек ловит Шельму, и задумается. Поскольку мой дом засветился в новостях, полиции пришлось установить возле него дежурство; возможно, квартиру до сих пор охраняют. В конце концов, даже если Джека не заметят, с появлением Шельмы у меня хотя бы появится повод вылезать из кровати по утрам, ведь когда Джек в «Глицинии», я постоянно напряжена и собранна, но когда его здесь нет, я просто лежу и часами таращусь в потолок, снова и снова прокручивая в голове то воспоминания о его нападении, то несбыточные планы побега.
– Я подумаю.
– Спасибо, Джек. – Я наконец‐то смотрю ему в глаза и улыбаюсь. И стараюсь не отводить взгляд в сторону, чтобы подсластить благодарность по максимуму. И конечно же, сразу вспоминаю, как лежала, придавленная к земле, и умоляла его остановиться, пока он стаскивал с меня трусы. Я поспешно опускаю взгляд и тыкаю ложкой в кусок курицы. – Октябрь на дворе, – продолжаю я в попытке отвлечься от неприятных ощущений, – а твоя мама вроде как собиралась продать коттедж до Рождества. Что ты планируешь делать дальше?