Соврати меня (СИ)

– Есть! – одновременно с моим победным выдохом скулы хлещет ударом сорвавшейся ветки. В глазах мгновенно загораются разноцветные искры. – Ну что за скотство?! – стенаю, плюхаясь задницей на раскалённый тротуар. Теперь у меня горит не только лицо, но и то место, которым я в последнее время думаю.
– Я бы назвал это идиотизмом, – раздаётся надо мной по обыкновению беспечный голос друга.
Только его здесь сейчас не хватало.
– Мы всегда смотрели на вещи по-разному.
– Да тут как ни глянь... – хмыкает Мир, помогая мне встать. – Какого вообще чёрта ты оскверняешь мой куст? Для того, чтобы отлить, здесь куча более укромных мест. Через дорогу сквер – поливай не хочу, а эти дебри давно пора срезать. Развела, хозяйка, джунгли вдоль забора.
Желчный тон говорит сам за себя – речь идёт о Машкиной матери.
– Они нравятся Маше, – задумчиво обламываю шипы с добытого ценой крови и пота неказистого цветка.
– Кто? – яростно чиркает зажигалкой Арбатов. Пламя загорается, но он как заведённый прокручивает колёсико снова и снова, даже не предпринимая попыток раскурить сигарету.
Её имя осязаемым напряжением трещит между нами.
– Цветы шиповника, – тихо поясняю. – Твой отец целенаправленно высадил этот куст на стыке заборов ваших коттеджей. Для Маши. – И продолжаю, уже не скрывая горечи: – Сейчас не сезон, отцвело всё практически, а она любит дикие розы. Только их. Ты не знал?
Конечно не знал. Что он вообще о ней знает? О "зашуганной личинке алчной стервы", которую за столько лет едва ли хоть раз толком вспомнил?! – яростно кошусь на зажатую под мышкой Мирона охапку алых пионов. Небось все клумбы в своём саду обнёс... друг.
Последнее, что я мог предположить, слушая его матерный рык в день похорон – это возможность увлечься моей девочкой. А потом у бассейна, когда решился их познакомить, глазам своим не поверил: оказывается, мы поменялись местами. У меня, наконец, появилось то, чего нет и никогда не будет у Арбатова; то, что заставляет его отводить взгляд и неловко ёрзать, пряча стояк. И кайф от осознания своего превосходства подавляет даже приступы дичайшей ревности. Потому что Мир не отнимет у того, кому доверяет настолько, что позволил лицезреть себя слабым.
Да, избалованный, непрошибаемый Мирон давился обидой и сыпал проклятьями в день, когда отец заставил его просить прощения у своей новой женщины и её нескладной дочери. Как щенка на колени поставил. И я его искренне жалел. И чувствовал себя значимым. Единственный раз чувствовал себя кем-то, рядом с превосходящим меня абсолютно во всём другом.
Теперь всё изменилось, я больше не бледная тень Мирона Арбатова, я ему ровня. Каждый раз, обнимая на его глазах нашу любимую девочку, я чувствую себя богом и обожаю её за это с удвоенной силой.
– Значит, маленькая дикая кошечка любит такие же дикие розы... – не прикуренная сигарета небрежным щелчком отправляется под куст.
Машинально пытаясь запомнить жест друга, я привычно задаюсь вопросом, почему одним природа даёт VIP-пакет от рождения, а другим то же самое не факт что достаётся и через годы непосильной работы над собой? Даже пуская дым из носу кольцами я едва ли буду выглядеть так же брутально.
Мир, тем временем, с такой же эффектной непосредственностью зашвыривает под куст свои пионы.
– А цветы за что?
– Ей твоих извинений будет достаточно. Тем более, что от меня их никто особо не ждёт, – обветренные губы кривит усмешка. – Удобно быть сволочью.
Шумно дышу, когда он поднимает усталые глаза, мутные, будто всю ночь не спал. В них плещется растерянность. Понимаю, что сейчас должно прозвучать признание, и срабатывает инстинкт самосохранения: я не могу позволить сопернику развязать себе руки. Каким бы потерянным ни выглядел Мир, в его словах ясно слышится угроза. Ведь сволочью можно быть и по отношению ко мне. Что если не сегодня, так завтра друг открыто захочет присвоить моё?! Нет, пусть молчит. В открытую он способен на что угодно, и только со спины никогда не ударит.
Мир хмурит брови, будто подбирая правильные слова, а я смотрю на него и не могу избавиться от навязчивой ассоциации, где он Герасим, а я Муму. Он ещё не принял правду, но я вижу решимость, осевшую последствием бессонной ночи на дне мутных глаз. Утопит.
 
Пусть лучше молчит.
– Я собираюсь сделать ей предложение, – отчаянно иду на опережение.
Он дёргается как от пощёчины. Разница этого заявления для нас двоих колоссальная. Если в случае Арбатова, он бы просто выполнил очередную свою прихоть, избавленный от необходимости перед кем-либо отчитываться, то меня как минимум ожидает непростой разговор с отцом. Даже здесь друг меня уделал.
Мир птица свободного полёта, а я безликая деталь в огромном механизме, который с самого рождения перемалывает мои мечты и подавляет волю. Цена за гнёт отцовской диктатуры – статус и связи. Когда-нибудь они перейдут мне по наследству, а пока только отец решает куда мне поступать учиться, кому пожимать руку, как широко улыбаться его партнёрам по бизнесу.
– Дим, – хватается он за голову, устремляя обречённый взгляд к небу. – Не пори горячку. Ты же не слепой.
– Замолчи, – прошу тоном не терпящим возражений. – Молчи, если мы всё ещё друзья. Просто заткнись и не добивай меня. Маша всё, что у меня есть действительно моего.
Друг пинает ближайший бутон пиона и сдавленно матерится себе под нос, но затем притягивает меня к себе и крепко обнимает. Я с такой же порывистостью обнимаю его в ответ. Вот он, оказывается, секрет успеха – нужно просто быть решительнее и бить первым.
Мир выкуривает сигарету, отщелкивает окурок в сторону, снова закуривает... Друг на друга мы больше не смотрим, каждый молча варится в котле собственных мыслей. Не знаю, к какому выводу приходит Арбатов, но Машу я уступать не собираюсь. Он, словно угадав о чём я думаю, кидает на меня виноватый взгляд, разворачивается в обратную сторону, сминая подошвами рассыпанные цветы, и, наконец, скрывается за воротами своего коттеджа. Сегодня победа за мной.
В дверь Маши звоню, кажется, целую вечность. Это мне наказание за вчерашнюю несдержанность, за то, что я даже не могу с точностью вспомнить, что именно нагородил в припадке ревности. До кучи добавляю бесчисленное множество интрижек, но то чистая физиология, чтоб в штанах не гудело – никаких чувств. А малышку свою стоит вспомнить в чужих объятиях, и внутренности начинает жечь кислотой. Для Мира она другая. Они знакомы без году неделя, но друг уже каким-то образом разглядел в Маше дикую кошечку, и только в моих руках она даже спустя год остаётся пугливым воробышком. Где справедливость?
– Дима?
Измождённый вид Маши заставляет меня поперхнуться приветствием. На фоне открывшего мне дверь призрака я, украшенный живописным фингалом, должно быть, вызываю меньше жалости.
– Не прогоняй меня, – протягиваю ей цветок шиповника, высматривая в любимом лице даже не прощение, а без разницы что: обиду, злость, отвращение, готовность подбить мне второй глаз – что угодно, только не равнодушие.
Маша будто бы здесь и не здесь. Неловко вертит в пальцах презент, затем просто отходит в сторону, пропуская меня в дом.
– Прости, – крепко сжимаю в руке холодную кисть. Она привычно вздрагивает. С приезда Мира так каждый раз. Отдаляется, утекает водой сквозь пальцы и я ничего не могу с этим сделать, а если и пытаюсь, то только сильнее отталкиваю.
– Отпусти, – болезненный всхлип обрывает мне сердце.
Нет. Не сейчас. Не бросай меня.
Маша поднимает на меня глаза, такие же мутные, как у Мирона, и почему-то виноватые. Обнаружив, что в порыве паники я нечаянно пережал ей кровоток, с облегчением прижимаю ледяную ладонь к своей щеке. Зацеловываю каждую чёрточку на линии жизни. Руку я готов отпустить, не больше.
– Прости меня, – повторяю надтреснуто. Она с ласковой улыбкой проводит пальцами по моим исцарапанным скулам и тянет за собой в сторону спальни.
– Ты такой дурак, Исаев... Подожди здесь, я за аптечкой, обработаю раны.