Друиды (ЛП)

— Я опять пойду к вождям, у которых уже был, Айнвар. Теперь, когда у меня есть слово Олловико, мне удастся убедить их присоединиться к нам. Я хочу добраться даже до пограничных племен, на окраинах свободной Галлии. Их ведь Цезарь сожрет первыми. Я не зову тебя с собой, теперь я знаю, как их уговаривать. — В ту ночь ему казалось, что он может горы свернуть. Меня это радовало. Без такого подъема он бы не добился успеха. Я не стал заводить речь о Потустороннем. Не время. Хватало других разговоров. К тому же меня очень беспокоила встреча с римским разъездом. Рикс был прав в разговоре с Олловико: Роще действительно угрожала опасность.
Сейчас Цезарь занят белгами; но когда он обратит внимание на свободную Галлию, первым делом сосредоточится на том, что вывести из игры друидов. В Нарбонской Галлии Рим уже предпринял шаги в этом направлении, друиды там объявлены вне закона. Ничто не должно влиять на людей, кроме римских законов и приказов. Если Цезарь и здесь решит пойти по этому пути, что же может быть лучше для него, чем ударить в священный для всех кельтов центр? Интуиция подсказывала, что разъезд как раз искал путь к Священной Роще. 
Хорошо, что Рикс не стал звать меня на встречи с другими вождями. Я стремился на север, где осталось наше селение, Брига и дубы.
Перед возвращением я еще раз поговорил с Риксом. Его воины свертывали лагерь, собирали припасы, поили лошадей, проверяли оружие, смеялись и задирали друг друга, спотыкались о колышки шатров, шумно мочились на землю, пели, ругались — все как обычно — шумно и бестолково. Рикс задумчиво смотрел на этот хаос. 
— Айнвар, — сказал он, — во всех лагерях римской армии каждый точно знает свои обязанности и порядок их выполнения. Делать надо именно это, именно так, каждый раз одним и тем же способом. А здесь... посмотри: вон двое уже давно спорят, кому из них грузить припасы на мула. 
Я понимал, о чем он говорит. 
— А как ты можешь заставить галлов рассчитывать каждый шаг? Знаешь, Рикс, это не наш образ жизни.
Он потер подбородок и прищурился. 
— Цезарь показывает нам новый лик войны. Старые причины войн, о которых вчера вспоминал Олловико, уходят в прошлое. Все изменилось, не находишь?
— Да. Я думал об этом.
— И к старому возврата больше нет.
— Нет. Помнится, Менуа говорил мне: «Неумолимая смена сезонов означает конец одного и начало следующего: печаль сменяет радость, лето зиму, смерть приходит на смену жизни; колесо вращается, и мы должны вращаться вместе с ним».
— Друиды привыкли напускать туману, — проворчал Рикс.
— Но это правда.
— Вечно ты сворачиваешь на свои темы! Я понимаю, ты действуешь тонко, но обычно я вижу, к чему ты клонишь. Сейчас ты даже рад моему неверию. Но ты правильно сказал, что все меняется. Надо искать новые способы. И я буду их искать. Возможно, нам больше не нужны все эти гимны, танцы и жертвоприношения. Цезарь не танцует вокруг дерева.
— Даже Цезарь приносит жертвы римским богам. Я слышал, их священники говорили. Ни один правитель не осмеливается открыто бросить вызов божествам.
— Если эти божества существуют. Ты же говорил, что римляне сами выдумали своих богов. И как же ты докажешь, что наши божества не выдуманы? Ты считаешь, что я должен верить, а я вот не верю! И что же? Источник не поразил меня. Айнвар, я верю в твою голову, в разумность твоих советов. Но сейчас перед нами стоят практические вопросы, а ты опять где-то в тумане.
Я знал, что ему ответить, но промолчал. Сейчас, и правда, не время для споров. Любое противоречие между нами опасно. 
— Мне пора возвращаться в Рощу, — сухо сказал я.
— Сердишься?
— Вовсе нет.
— Но ты придешь, если снова мне понадобишься? 
Я спокойно встретил его взгляд. 
— Когда действительно понадоблюсь, приду.
Он гулко сглотнул, но не отвел взгляда. 
— Скоро я пришлю тебе весть, — сказал он.
Перед отъездом я еще встретился с Нантуа и поделился своими соображениями насчет безопасности Рощи. Мне нужна была поддержка друида, если вдруг Олловико начнет говорить с ним о римской угрозе. Я настаивал на том, что друиды должны всячески склонять Олловико к союзу с Верцингеториксом.
 
— Это дела воинов, — упрекнул меня главный друид битуригов. — Это для них важно, а мы — друиды. 
— Речь идет о выживании кельтов, Нантуа! А это уже наша забота!
Уже в пути я все вспоминал его озадаченное выражение. Далеко не все друиды считали опасность реальной. Да, пожалуй, никто из них пока не считал. О Цезаре сообщали крикуны откуда-то издалека и между делом. Угрозы не видел никто. Но она приближалась с каждым днем. Я испытал огромное облегчение, когда на горизонте поднялись очертания Рощи, нерушимо тянущей ветви к небу. 
Едва я миновал ворота форта, на меня навалились обычные летние дела. Но прежде я пришел к дубам, посоветоваться, рассказать о своих сомнениях и надеждах. И подумать о Верцингеториксе на юге, объезжавшем племена и собиравшем последователей.
Дети, мечтавшие стать друидами, следовали за мной по пятам и в поселке, и за его пределами. Одним из них, наверное, самым восторженным моим почитателем, был парнишка, которого Брига вылечила от слепоты. Вспоминая себя, неотступно следующего за Менуа, я неизменно улыбался, встречаясь с ним.
— Как думаешь, есть у него дар? — спросил я его мать, жену фермера, улыбчивую и сдобную. Я хорошо помнил ее еще со времен своих юношеских увлечений женщинами.
— Что-то не замечала, — ответила она. — Вот только к друидам он липнет без конца. 
— Подрастет, отправишь его ко мне в ученики, — распорядился я. — Один дар он уже получил: видит день, но помнит тьму. Думаю, из него выйдет толк.
Прошел праздник урожая Лугнасад; настала осень. Близился Самайн, за ним и до зимы недалеко. В тот год, созвав друидов в Рощу, я сказал им:
— Цезарь провел лето, сражаясь с белгами. Римляне построили множество укреплений, убили многих женщин и детей, и, наконец, победили. Потом под каким-то надуманным предлогом они напали на нервиев и их союзников адуатуков. Он уже контролирует все северное течение Рейна до самого Галльского моря  [2]. До сих пор наша защита, которую Менуа создал жертвоприношениями, держалась, и на нас он не обращал внимания. Но кто скажет, как долго это будет продолжаться? Цель этой новой кампании — разделить Галлию на три части, а потом покорить каждую отдельно. Белги — первые, аквитаны на юго-западе будут следующими. А потом он доберется и до центральных областей. Его конечная цель — Свободная Галлия. И мы.
Если Цезарю удастся превратить Галлию в одну из римских провинций, он позаботится о том, чтобы в ней не осталось друидов, кроме разве что таких заблудших, как его приятель Дивитиак из эдуев. Он уничтожит Орден Мудрых и продаст наших людей в рабство. Я видел кельтских женщин на аукционе в Провинции. Мои спутники смотрели, как покупатели щупали их, а толпа смеялась над их позором. Я видел и кое что похуже: кельтских детей, просивших подаяние на улицах римских городов. Вы спросите: как это может быть? Отвечу. Их кланы стали жить по римским обычаям и больше не заботятся о сиротах, как делаем мы.
Я продолжал рассказывать о всяких ужасах, пока запах страха не окутал моих слушателей, подобно запаху испражнений. Я хотел запугать их. Не рассказами о смерти, которой они не боялись; я рассказывал об угловатых домах, об угловатых ручках кувшинов, о мощеных улицах, оковах на ногах рабов, изгнанных духах...
— Ваша задача, — продолжал я, — убедить свои племена присоединиться к Верцингеториксу, в противном случае племя цезарей покорит нас всех.
За долгую холодную зиму друиды разнесли мои слова по всей Галлии, призывая вождей встать под руку Рикса. Я очень надеялся, что авторитета Ордена хватит для того, чтобы хоть как-то изменить положение. 
Пришлый друид с севера, совершавший первое паломничество в Священную Рощу, рассказал мне о кампании Цезаря против белгов. Он сам был из ремов, соседей белгов. Его племя, пытаясь выторговать себе безопасность, громче всех кричало о том, что белги вынашивают планы нападения на Рим. Они надеялись, что когда Цезарь уведет свои армии, земли белгов достанутся им.