Молох. Укус кобры (СИ)

Наверное, потому и не торопился искать её. Знал, что найдёт. Знал, что увидит её другую. Не ту, которая с ним была. Ту, которая теперь с другим. Значит, всё-таки с другим. Неужели тот щегол на ней женился и ребёнка заделал?
— Семья?
Пашка сначала не понял его вопрос. А когда дошло, тяжело вздохнул.
— Только не говори, что до сих пор эту… любишь? Спустя десять лет, из которых все десять отмотал из-за неё? После всего? Серьёзно?
— Давай ты не будешь тут включать мамку. Я бухать сюда пришёл, а не нотации твои слушать. Что с семьёй там? Говори, раз начал.
Сенин, закурил, не спеша наполнил бокалы. А потом задержался на Молохе долгим взглядом.
— Семья как семья. Муженёк, дочка, съёмные квартиры. Счастливая ходила, сияла вся. Пока ты зону топтал, да баланду жрал, — не удержался Пашка. — В своё удовольствие баба живёт. Бабла-то немерено у неё. Хули, совесть-то свою удачно загнала.
— Муженёк, говоришь? Этот? — уточнять Елисей не стал, но Сенин его понял с полуслова.
— Да не. С тем расстались они. Сразу же, как тебя закрыли. Но эта долго не страдала. Уже через месяц замуж выскочила, фамилию сменила.
Молох скривился от разлившейся во рту и глотке горечи. Даже вкус коньяка не перебил.
Счастлива, значит? Дочку растит, с мужем спит. Тварь. Действительно тварь. Хотя было бы странно ожидать чего-то другого от бабы, слившей его за бабло.
Он помнил её слова, брошенные ему с ехидной усмешкой на последнем заседании суда. Сколько их было, заседаний этих? Пять? Семь? Десять? После тех слов он уже не считал.
— Что ж ты сделала, сука? Я же достану тебя. Ты же не спрячешься от меня нигде, — прошипел, проходя мимо неё.
— Сделала то, чего всегда хотела. Купила себе новую жизнь, — ответила, улыбнувшись.
А он лишь покачал головой, глядя в ледяные змеиные глаза той, кого любил больше, чем себя. От того и боль от её предательства была невыносимой. Посадил бы его какой ушлый прокурор, не было бы так паршиво. Не выворачивало бы его наизнанку. Но она…
За что?
Его затолкали в клетку и захлопнули дверь. А потом начался ад.
— Ладно. Дай мне адрес, раз уж знаешь.
— Сейчас? Уверен? — Пашка нахмурил брови. — Может, попозже? Отдохни, приди в себя.
— Адрес давай!
Сенин вздохнул, полез в карман за мобильником.
— На вот. Записывай.
Молох пробежался взглядом по экрану телефона, кивнул.
— Запомнил.
Далеко она спряталась. Только Елисей обещал ей, что достанет. Достал бы в любом случае. Даже без Пашки и без хвоста его. Достал бы её из-под земли, с самого ядра вырыл бы голыми руками.
А потом, как следует упившись, снял бы какую-то тёлку и потащил бы её в гостиничный номер. Долго сношал бы, повернув к себе спиной, чтобы не видеть лица. Чтобы вместо шлюхи видеть её. Вгонять в неё свой член и слышать, как орёт. Рвать блядину на части, на куски её дербанить. А после вышвырнуть из номера и завалиться спать.
Во сне снова видеть её, тот грёбаный суд, её глаза. И мечтать. Мечтать, чтобы эта дрянь исчезла из его головы навсегда. Чтобы прекратилась эта многолетняя пытка. Потому что он отмотал не один срок. Он отсидел целую вечность. Сотни, тысячи лет.
  
ГЛАВА 9
 
ГЛАВА 9
У меня нет подруг, увлечений. Не бывает беззаботных дней, когда я ни о чём не беспокоюсь и не готовлюсь к очередному переезду. Я всегда готова бежать и скрываться, прятать дочь и защищать свою семью.
Я живу так уже десять лет. С тех самых пор, как предала единственного родного человека. Каждый день просыпаюсь в ожидании жестокой расправы и ни на минуту не забываю слова Молоха, брошенные мне в последнюю нашу встречу. На последнем заседании суда, после которого его отправили по этапу, а я бросилась в бега, чтобы спастись от тех, кого он мог послать по мою душу.
Но Елисей всегда был умным и хитрым. Он мог убить человека так, что тот не успевал ничего понять. А мог продлить агонию так надолго, что жертва сама начинала просить спустить курок.
В случае со мной он решил растянуть пытку на долгие годы. Так, чтобы я ждала свою погибель каждый день, каждую минуту. Чтобы помнила и боялась. Чтобы ждала его возвращения каждую секунду.
 
Восемьдесят семь тысяч шестьсот часов — именно столько их в десяти годах. Каждый из которых я либо бодрствовала с мыслями о своём предательстве, либо спала и видела кошмары, где Молох возвращает мне долг.
Страх — единственное чувство, которое со временем не притупляется. Иногда оно ненадолго засыпает, а потом снова поднимается в душе девятым валом и начинает играть новыми красками, сводя тебя с ума.
На улице было сыро и промозгло. Даже не скажешь, что скоро новый год. Я вышла из машины, чтобы покурить, но, как только достала из пачки сигарету, на школьное крыльцо огромной, шумной компанией высыпали дети. Некоторые разбились по компашкам, разбрелись в разные стороны. И только моя дочь зашагала ко мне в гордом одиночестве.
— Привет, а ты чего здесь? — Есения озадачено нахмурилась. — Ты что там, куришь? — попыталась заглянуть мне за спину.
Быстро сунула сигареты в задний карман джинсов, показала руки.
— Ничего я не курю. Вот за тобой приехала, — невинно улыбаюсь, но дочь не провести. Слишком похожа на своего отца. Умна не по годам, подозрительна и всегда внимательна.
— С чего это? — щурится Еська и, заглянув в салон, находит взглядом бумажный пакет из любимой кондитерки. — И пирожные купила… Что-то случилось?
Вздыхаю.
— Эркюль Пуаро ты мой доморощенный. Я что, не могу побаловать дочь сладостями? Или, быть может, не могу забрать её из школы?
— Мааам, — тянет предупреждающе дочь. — Что случилось?
— Да ничего особенного. Просто нам нужно сейчас держаться вместе.
— Он вышел из тюрьмы, да? — с первого выстрела дочь попадает в цель, и я болезненно морщусь.
— Слушай, я не хочу, чтобы ты тоже жила в страхе. Просто не думай об этом и…
— Да или нет, мам? — допытывается дочка, и я, признав поражение, киваю. — Блин… А папа знает?
— Пока нет, но придётся ему сказать.
— Опять поругаетесь?
Пожимаю плечами и выдавливаю из себя неискреннюю улыбку. Конечно же, поругаемся.
— Куда поедем? — Еся открывает дверь и плюхается на пассажирское. А мне в этот момент думается, что я самая хреновая мать в мире. Страшно. Страшно даже не то, что я со своей семьёй бегаю по стране, как умалишённая, скрываясь от призраков прошлого. Жутко, что моя малолетняя дочь так спокойно относится к новому нашему забегу по России.
Да, у меня тоже было нелёгкое детство. Если вообще бродяжничество, воровство и вечный голод можно назвать детством. Но и я не стала хорошей матерью, несмотря на то, что дочь моя спит в мягкой постели и вкусно ест… У неё тоже нет детства. Так же нет друзей, нет возможности жить, как остальные дети. Не прячась, не скрываясь, не опасаясь.
— Мам, ты чего? — слышу её голос и привычно растягиваю губы в улыбке.
— Ничего, задумалась. Ну что, поедем домой? Надо вещи собрать ещё.
— А что, уже съезжаем? Прямо сегодня?
— Я пока не знаю, — пожимаю плечами. — Сегодня, может, завтра. Ты готова?
— Норм, — улыбается мне дочь, и я захлопываю дверь машины.
Доезжаем до дома, сбавляем скорость, минуя толпы людей. В животе скручивается тугой узел тревоги, сводит лопатки и рёбра. Взглядом выцепляю машину Володи. Он собирался сегодня приехать раньше…
— Что там такое? — выглядывает в окно дочь, а я напряжённо скольжу взглядом по подъезду, откуда выходят работники скорой и выносят кого-то на носилках.
Может ли это быть совпадением? Вполне. Да и в нашем дворе карета скорой помощи — постоянная гостья. Старики болеют, дети. Время сейчас сложное. Хотя когда было по-другому?
Вытягиваю шею, медленно проезжая мимо санитаров с носилками, и с ужасом вижу, что на них лежит мой Володя. Резко торможу, слышу возмущённый вопль дочери, хватаюсь за ручку, чтобы броситься к мужу, но останавливаюсь. Застываю, почувствовав на себе чей-то пристальный взгляд. А когда нахожу его в толпе, глохну на несколько секунд, а может, минут. Он смотрит мне в глаза, а сзади кричит дочь и тормошит меня за плечо.