Герой: эволюция, или Как мы стали теми, кто мы есть

Вот они, опасности классического образования. Сейчас ничему подобному уже не учат, но учили на протяжении доброй пары веков до моего рождения. Любой образованный человек в Европе получал солидные знания в области классических языков. Конечно же, был с ними знаком и тот, кто изобрел слово addict. Думаю, не будет преувеличением сказать, что латынь и греческий были известны в любом доме, где имелись хоть какие-то книги помимо Библии. А если владелец такого дома еще и проучился какое-то время в университете, то к накопленным знаниям о классических языках добавлялась и культура народов, которые на них говорили, их истории, мифы и легенды. Несомненно, и Габриэль Фаллопий был со всем этим знаком. И Фридрих Сертюрнер, конечно же, знал о греческом боге грез (и, скорее всего, не отказался бы потратить 45 минут на дискуссию о том, почему это бог именно грез, а не сна). В Германии XVIII–XIX веков любой человек, имевший квалификацию фармацевта, конечно же, знал такие вещи.
Это относится и к Феликсу Хоффману. Итак, почему же он назвал открытое им вещество героином?
 Еще до того, как я узнал, что это действительно так… 
Еще до того, как я узнал, что это действительно так, я всегда смутно предполагал, что «герой» — древнегреческое слово. Мне казалось, что у него подходящее звучание. Кроме того, еще я смутно предполагал, что и в нынешнее время это слово может обозначать что-то сложное, значимое и до сих пор отдаленно актуальное для современного греческого наследия. Поэтому я наивно решил, что нашел доказательство своей правоты, когда впервые прибыл в Нью-Йорк в 1974 году. Я тогда питался в греческих столовых с пышными классическими названиями наподобие «Парфенон» или «Акрополь», а также в греческих уличных лавках, зачастую не имевших вообще никакого названия. Тем не менее в меню любого из таких заведений имелись hero sandwiches[14]. «Видимо, это дань уважения традиции, — решил я, — наподобие сине-белых стаканчиков для кофе навынос[15], и заодно веление культурного наследия, нечто вроде ритуального коленопреклонения». Хотя, скорее всего, это просто рекламный ход, что-то вроде: «Съешь этот великолепный сэндвич — и ты тоже станешь легендарным героем, которого будут прославлять тысячи лет». Как слоган «Завтрак чемпионов» в рекламе хлопьев Wheaties.
Ничего подобного! Как выяснилось, слово hero было всего лишь нью-йоркским вариантом произношения греческого gyro[16] Сэндвич-герой оказался просто сэндвичем с начинкой из мяса, которое срезали тонкими ломтиками с большого куска, медленно вращающегося на вертеле над жаровней. То же самое появилось в Британии несколько лет спустя под названием «кебаб» — может быть, действительно значимое для современной культуры явление, но не имеющее никакого отношения к античному наследию.
Тем не менее «герой» — все же действительно древнегреческое слово. И несомненно, как и в слове «варвар», стоящая за ним концепция определена — а точнее, бессознательно вылеплена в мельчайших подробностях — нуждами, заботами, желаниями, предрассудками, стремлениями и страхами, характерными для этой древней культуры. У всех историй есть свое предназначение, и чем история старше, чем больше испытаний она прошла, тем ее предназначение ближе к каким-то базовым понятиям. Определить, в чем именно оно состоит, может быть затруднительно. Воображение — странное изобретение человечества. Совместить его с беспощадной логикой эволюции не всегда просто.
Сегодня нам известны потрясающие вещи о происхождении человека. Когда я был студентом-юристом, моя подруга (а впоследствии и поныне моя жена) Джейн параллельно изучала первобытную историю и археологию. Юриспруденция, кажется, никогда не была особенно популярным предметом, а вот ее область исследований в то время переживала небывалый подъем. Вот-вот должны были найти «Люси» — окаменелые останки Australopithecus afarensis[17], представителя семейства гоминидов женского пола. «Люси» была двуногой прямоходящей, полностью сформировавшейся женской особью 12 лет. Возможно, она погибла, упав с дерева.
 
Почему-то эта находка захватила воображение людей. Совершенно не похожая на нас, «Люси», находясь в своем отдаленном первобытном прошлом, тем не менее чем-то была нам созвучна.
Как выяснилось, ее прошлое было не таким уж и отдаленным. Все сорок с чем-то лет после окончания нами университета представляли собой непрерывный шквал открытий и исследований. Я до сих пор живо интересуюсь всем этим и стараюсь, насколько могу, оставаться в курсе новостей. Возраст самого древнего общего предка, которого мы разделяем со всеми остальными видами, составляет около семи миллионов лет. С тех пор мы эволюционировали уже самостоятельно, поколение за поколением, в непрерывной борьбе. Сперва наша продолжительность жизни была короткой, как у животных, но постепенно она росла, дойдя до современного уровня, когда за время существования одного поколения считают период около 25 лет. Таким образом, арифметика здесь представляет собой, так сказать, движущуюся мишень, и какие-либо точные подсчеты затруднительны. Но можно с достаточной уверенностью предположить, что за время самостоятельной эволюции нашего вида сменилось 400 тысяч поколений.
Я представляю себе: вот стоит моя мать, за ней — моя бабушка, которая во многом на нее похожа, дальше — прабабушка, тоже не очень сильно от них отличающаяся… И далее бесконечный ряд из 399 997 других женщин, стоящих друг за другом, — каждая очень похожа на свою соседку спереди и сзади. Однако постепенно изменения накапливаются, уходя к маленькой обезьяноподобной фигурке в самом конце. «Люси» в этом ряду должна находиться примерно под номером 200 тысяч, если она, конечно, вообще относится к нашей ветви. (Есть мнение, что это не так.) Этот ряд, в целом и по отдельности, представляет собой поразительный, невероятный репродуктивный успех: каждая из этих 400 тысяч женщин выжила, успела родить дочь, и ее дочь тоже выжила и родила дочь. И эта последовательность продолжалась на протяжении миллионов лет — через ледниковый период, засухи, голод, эпидемии, пока в конце не появилась моя мать. На этом женская линия, длившаяся семь миллионов лет, внезапно прервалась: хотя моя мать выжила и родила четверых детей, все они оказались мальчиками. Ничего особенного. Так происходит сплошь и рядом. Но тем не менее думать об этом грустно: после 400 тысяч поколений внезапно не оказалось женщины, которая бы встала перед моей матерью, чтобы принять эстафету.
Эти семь миллионов лет прошли не очень-то весело. Они вовсе не были неудержимым триумфальным шествием к той точке, где мы находимся сейчас. По большей части мы находились в самом низу пищевой цепочки. Ранние останки древнего человека чаще всего находят в логовах гиен и других подобных местах, куда затаскивали альфа-хищники, чтобы расправиться. Мы были слабыми, медлительными, часто ослабленными из-за голода и ран. В целом мы никуда особо не двигались. А потом произошло нечто непредвиденное.
Вся эволюция основывается на случайных мутациях. Каждая из этих 400 тысяч женщин похожа на свою предшественницу и последовательницу, но они не являются копиями. Чаще всего мутации проявляются в виде незначительных, не слишком-то и важных, почти незаметных изменений, сменяющих друг друга. Некоторые мутации ослабляют вид — они быстро исчезают. Другие оказываются благоприятными — такие мутации широко распространяются и благодаря более перспективной генетике могут задержаться на сотни поколений. Некоторые крайне успешны, ввиду чего распространяются еще быстрее. Именно это, по-видимому, произошло с мутацией нашего мозга: внезапно он стал увеличиваться в размерах. Хотел бы я лично понаблюдать за ранними стадиями этого развития! Некоторые из наших предков, должно быть, вели себя как настоящие бандиты. Их генетическое развитие оказалось настолько ошеломляющим, что на протяжении какой-то секунды — с нашей отдаленной точки зрения — наш мозг, согласно археологическим свидетельствам, стал просто огромным.