Сильные не убивают (СИ)
Держу покерфейс. Мясник слишком глубоко влез в мои дела — от этого становится неуютно. Его выводы ошибочны, но сам ход мысли… А считается, будто снага-хай не особо умны.
Мясник шумно отхлебывает пиво:
— Не рассказывать никому — еще один гейс? Друиды любят такие штуки… Соль, я не знаю, что эта женщина тебе говорит, чем тебя покупает, но вижу, что ты к ней чрезвычайно лояльна. Не знаю, для чего она тебя использует, но ты, похоже, не понимаешь того, что лежит на поверхности. Соль, она — друид, эльдар, уроженка Авалона. Для них значение имеют только такие, как они сами. Прочие — расходный материал. Знаешь, как в авалонских газетах пишут о происшествиях? «No real persons involved» — «никто значимый не вовлечен»; это значит, среди эльдаров жертв нет. Тебе, должно быть, внушают, что ты особенная, но для них ты — не настоящая персона, Соль. Как и я, как и множество представителей низших рас. Да, эльдары так больше не говорят. Но по сути ничего не изменилось.
Очень хочется поспорить с ним, но давлю этот порыв. Нет смысла. Мясник верит в то, что говорит. Наверно, таков его жизненный опыт. Спрашиваю ровным тоном:
— Зачем ты мне это рассказываешь, да еще платишь, чтобы я выслушала?
Хрустит жесть — Мясник сдавливает в руке банку:
— Потому что слишком много видел таких историй! Нет, именно с друидкой ты первая, авалонскую аристократию вообще редко заносит в наши перди. Но моя кодла — единственная на Кочке, в которой снага-хай играют ключевые роли. Обычно наши — мясо для людей или кхазадов. Тот же Барон охотно использует снага, хотя брезгует даже впускать нас в свой пафосный дом. Чуть какой кровавый замес — наших бросают в расход первыми. Нам внушают, что мы тупы, что мы прирожденные рабы, что должны жить и умирать ради каких-нибудь сраных вождей! И тут ты — умненькая, одаренная, образованная — служишь друидке!
— Да никому я не служу! Мы просто…
Осекаюсь. Не собиралась же оправдываться перед этим бандитом.
— Все хуже, чем я полагал… Но я не намерен тебя переубеждать, это было бы глупой тратой слов.
— Зачем тогда платишь? Чтобы выговориться?
— Потому что знаю, чем все закончится, — Мясник тяжело ухмыляется. — И когда твоя друидка выкинет тебя, как использованную бумажную салфетку… если останешься в живых, вспомнишь, кто тебя предупреждал. У нас тут довольно сурово, и тебе придется отказаться от многих розовых иллюзий. Зато ты будешь среди своих, Соль. И мы с тобой сможем найти… точки соприкосновения.
Почти физически ощущаю его заинтересованный взгляд на своих плечах и коленках. Ну да, сегодня-то я не в закрытой городской одежде, а в сшитой специально для работы с тенью — обтягивающей и открывающей максимум кожи. Вообще забавно, конечно, быть снага: у нас не бывает любовных драм, потому что в отношениях полов нет никакой интриги. Я по запаху чувствую, как у мужчины напротив все восстает в штанах, а он так же понимает, насколько я наготове… Странно, от усталости желание не гаснет, а напротив, усиливается. Естественная реакция на сильного и властного самца, в ней нет ничего постыдного; постыдно, когда такие вещи влияют на решения и поступки.
Не буду я перед ним оправдываться, лучше перейду в атаку.
— Ты так трогательно переживаешь за судьбы снага-хай… Отчего же тебе не жмет загонять их на занюханное дно жизни?
— Это естественный отбор, Соль. Нас рождается так много именно для того, чтобы выплывали самые приспособленные.
— Только не в мою смену.
— Вольному воля… Но ты ведь уже понимаешь, сколько денег постоянно требует твой проект? Куда больше, чем ты поднимаешь на муниципальных заказах. Просто хочу, чтобы ты знала: у меня всегда найдется для тебя работа. Убивать не придется… на такое исполнителей хватает. Не надо сейчас с негодованием отвергать… Придет время, когда ты сама поймешь, насколько можешь позволить себе красивые жесты.
— Я тебя услышала, — салютую банкой. — Хорошее пиво.
* * *— Я кому говорил, врот, на пол, ска, не плевать⁈ — орет кому-то Еж за две комнаты от меня.
— Всегда плевали и будем плевать, нах!
— А ну, ска, пшел за тряпкой, ять, и все тут вытер!
— Ну почему-у?
— Потому что Соль не любит, когда заплевано, вот почему, ска. Бего-ом!
Господи, милота-то какая! У меня теперь нет более верного рыцаря, чем Еж. Он рьяно строит всех вести себя хорошо… уж как он это понимает. Например, не разбрасывать грязные шмотки по спальне, а поглубже запихивать их под койки — а то вдруг я увижу и расстроюсь.
Больше полусотни маленьких снага — это, конечно, ад. Три наших правила худо-бедно работали, до совсем уж беспредела не доходило. Но кое-чего мы в спешке не учли, и теперь это со страшной силой аукалось. Например, воспитанники не видели ничего плохого в том, чтобы уйти тусить к друзьям или на природу на день, на два, на пять — в общем, пока вконец не оголодают. Впервые недосчитавшись детей перед отбоем, я чуть не поседела от ужаса; но потом пришлось смириться с этой реальностью, и в итоге мы запретили самовольные отлучки только младшей группе, остальных просили хотя бы предупреждать. Что поделать — тяга к свободе необыкновенно сильна в расе, созданной изначально для рабства.
Радовало одно: половое созревание у снага наступает не раньше семнадцати. В теории мы и живем подольше, чем люди; вот только снага редко умирают от старости в сто десять лет.
Российская Империя вообще особым детоцентризмом не страдала, особенно в отношении маленьких снага. Живы — и ладненько, а какие там у них права, как соблюдаются — всем плевать. При желании мы могли бы открыть хоть подпольные бои малолетних гладиаторов; по слухам, городской приют чем-то подобным вовсю промышлял, и никому особо не было дела. Какими бы плохими воспитателями ни были мы, в городском приюте в любом случае еще хуже, а других вариантов у этих детей нет и не предвидится.
Вообще, если так присмотреться, живут в Империи намного хуже, чем в России моего мира. А казалось бы, здесь-то страна не распадалась дважды в двадцатом веке. Наверно, дело в том, что в семнадцатом году у них тут нормальной человеческой революции не было, только какие-то дурацкие разборки магов-пустоцветов с полностью инициированными. А если народ не борется за свои права — откуда они появятся? Ладно, быть может, здесь все еще впереди. Особого почтения к Государю Императору народные массы не демонстрируют, а к его опричникам горожане относятся с более или менее тщательно скрываемой враждебностью. Прорыв жуков, когда государево войско бросило обывателей на произвол судьбы и отправилось прикрывать административные кварталы, популярности ему не добавил. Так что, может, полыхнет еще наш край света… Но вряд ли прямо сегодня.
Сегодня меня заботят более насущные проблемы. Честно говоря, педагог из меня выходит так себе: я постоянно ору на детей и хаотично раздаю затрещины. Звучит чудовищно, но к этому они привыкли дома и такой язык понимали лучше всего. Иногда мы просто тусовались вместе: гоняли мяч с пацанами, красили волосы и ногти с девочками постарше. Я приносила пальчиковые краски или живых улиток малышам и возилась с ними часами. Бывало, мы просто бесились — устраивали кучу-малу, верещали, кидались подушками.
Но больше всего детям понравился театр теней — он стал нашим любимым занятием и главным моим рычагом воздействия: я отменяла спектакли в те дни, когда случались особенно крупные драки или другое безобразие. Честно говоря, не любила это делать, потому что спектакли были еще и тренировкой для меня: постепенно я научилась удерживать и изменять пять-шесть крупных теней одновременно. Иногда мне удавалось слепить из тени плотный, почти материальный клубок; но я не представляла себе, для чего это может понадобиться.
Всей моей педагогической осознанности хватало лишь на то, чтобы не заводить любимчиков — хотя с одними детьми мне было интереснее и проще, чем с другими, я старалась этого не показывать. По существу я оказалась для них кем-то вроде старшей сестры — хотя даже не всех до сих пор запомнила по именам. Но за каждого из них я готова была сражаться до последнего — вот так просто.