Петля и камень в зеленой траве. Евангелие от палача

Со своего места в углу комнаты я не мог разглядеть надписи на коричневом картоне, но крупный штамп с красными буквами «Х. В.!» я видел отчетливо.
– Знаю, – кивнул я. – Христос Воскрес!
– Не-ет, вы еще многого не понимаете. – И быстро сердито подернул щекой. – В этих папках описано убийство Михоэлса, столь любезного вашему сердцу. А «X. В.» – значит «Хранить вечно!», и не вам снимать такие грифы!
Я развел руками:
– Что же теперь поделаешь! Не знал, что не мне снимать – и снял…
Юрий Михайлович перегнулся ко мне через стол:
– А вы не думаете, что вам этот гриф обратно в глотку запихнут?
– Во-первых, мне это безразлично. А во-вторых – поздно…
Я вяло отвечал ему и каким-то параллельным течением чувств и мыслей удивлялся собственному безразличию, огромному душевному отупению, охватившему меня. Все происходящее было мне нестрашно и скучно. Все эти слова не имели значения и смысла. Меморандум написан, спрятан, передан. Пытать меня не станут. Да и если станут – ничего не скажу. Когда перелезаешь из блейзера в брезентовый китайский плащ, то открываешь себе многое, о чем и не догадывался.
Тик стал сильнее, и улыбка все заметнее становилась рваноклееной. Он сказал мне с торжеством, которое подсвечивало его мертвенное лицо:
– Вы – самонадеянный и недальновидный молодой человек…
И будто забыл обо мне. Он открыл другую, тоненькую папку, достал из нее несколько страниц и стал медленно внимательно читать их. Пожилой все так же сидел на приставном стуле – нога на ногу, где-то по стенкам неслышно скользил желтоглазый, а я смотрел на моложавого начальника и думал о том, что в те поры, когда убивали Соломона, моему отцу было столько же лет, сколько ему сейчас. А Крутованов-то и вовсе молодой!
Юрий Михайлович, без которого теперь в моей жизни ничего не решится, читал машинописные странички, но мне казалось, что он делает это для меня, потому что я видел: он их уже не раз читал, он хорошо знал их содержание. Время от времени он забегал на несколько страниц вперед, отыскивая что-то нужное, а иногда возвращался в самое начало.
Я не мог понять, зачем он это делает. Но потом он дочитал до конца, сложил листочки в стопку, подровнял их на столе, постукивая пальцем неровно высовывающиеся края, и протянул их пожилому черту:
– Посмотри еще разок, занятно…
И на последней странице я увидел растекающееся масляное пятно.
Яркий свет в казенной бронзовой люстре мигнул, померк и вновь ослепительно вспыхнул, дыхание остановилось, и я почувствовал внутри себя бездонную провальную пустоту.
Это масляное пятно я видел сегодня утром, на исходе ночи. На последней страничке второго экземпляра меморандума.
Шурик! Шу-у-урик! Что ты наделал! Шурик! Кто, кто положит жизнь свою за друзей своих? Шурик! Как оказался у них меморандум?
С беззвучным грохотом рушилась стена, на мою голову сыпались ее камни, тек мне в глаза едкий песок.
Ула! Прости меня – я не виноват! Я сделал все, что мог. Не моя вина. Прости, любимая…
– Вы знаете, что это такое? – спросил меня пожилой, показывая пачечку страниц. – Узнаете?
– Да, я знаю, что это такое, – сказал я обессиленно.
– Вас не интересует, как это к нам попало? – спросил Юрий Михайлович, и по разъяренному подергиванию щеки я видел, какое его снедает нетерпение.
– Меня интересует, как это к вам попало, – повторил я.
– Нам передала его железнодорожная милиция. – И тихо, радостно засмеялся. – Драматическая случайность – на станции Электроугли сорвался с поезда и погиб неустановленный следствием гражданин. И у него нашли эти бумаги…
Этого не может быть, они меня нарочно пугают, они специально врут мне, они давят на меня, чтобы сильнее деморализовать, они знают, что я отрезан от всего мира, они хотят усилить мою заброшенность и испуг, они знают, что Ула – в психушке, Севка – бежал, Антон – в ничтожестве, отец – умер, этой гадостной ложью они хотят замуровать меня в ощущении сиротства и покинутости. Они все врут. Они тебя, Шурик, выследили, арестовали и отняли меморандум. И тебя, Шурик, допрашивают сейчас где-то в соседней комнате, а они мне нарочно говорят, что ты сорвался с поезда на станции Электроугли и погиб. Они все врут, они все врут, Шурик, они меня просто пугают, Шурик, я им не верю…
 
Шурик, брат мой найденный, ответь мне! Ответь, я прошу тебя, Шурик! Не покидай меня в этот страшный час! Шурик! Шу-у-у-у-р-и-и-и-к!..
– Вас отвезут сейчас на опознание трупа, – сообщил Юрий Михайлович. – Впрочем…
Он выдвинул ящик письменного стола, не глядя достал из него конверт, из конверта высыпал на стол несколько фотографий.
Желтоглазый кивнул мне, я встал и, ничего не видя вокруг, лунатически двинулся к столу.
Шурик. Голый, лежит на оцинкованном топчане, под голову подсунуто полено. Без очков он всегда близоруко, беспомощно щурился. А тут глаза широко открыты, на лице усмешка.
Над кем смеешься, несчастный замученный слоненок?..
– Между прочим, его кровь – на вас… – сказал задумчиво Юрий Михайлович.
Да, Шурик, брат мой, твоя кровь – на мне. А я все еще жив.
Пожилой встал со стула, подошел ко мне и сунул в лицо стопку страничек:
– Вы хоть знаете людей, о которых сочинили эту бредовую чепуху?
– Из-за этой «чепухи» вы хотели убить меня и – убили Шурика!
Коршуном взметнулся Юрий Михайлович.
– Слушайте, вы! Говорите, да не заговаривайтесь! – заорал он. И, сразу успокоившись, добавил: – Железнодорожная милиция установила, что он поднялся с места, беспричинно побежал по вагону, а в тамбуре распахнул дверь и… видимо, упал.
Я сдержал судорожный бой сердца, спросил через силу:
– Беспричинно?.. И за ним никто не гнался?
Юрий Михайлович сощурился:
– Следствие таким фактом не располагает… Пока…
…Беспричинно побежал по вагону.
Тебя выследили человекопсы, и ты понял это, Шурик. Ты не захотел отдать им меморандум и предпочел умереть. Но я еще жив, Шурик.
Шурик, я все еще жив! И пока я жив, пока у нашего отца хранится бутылка с первым экземпляром документа, мы не уничтожены, они нас боятся. Они боятся правды. Нашей обеспокоенности правдой. Нашей бессмысленной – для них – готовности умереть.
Прощай, Шурик. Прощай, брат мой…
Я переиграю эту проклятую машину, потому что у меня есть чем заплатить за выигрыш в этой сумасшедшей игре.
Жизнью.
– Сергей Павлович, он же ведь писатель, но не юморист, а фантаст, – сказал пожилому желтоглазый, но тот взглянул на него мельком, и бес исчез, будто растворился в стене.
Сергей Павлович… Сергей Павлович… Сергей Павлович…
– Сочиняя эту гадость, вы наверняка не рассчитывали так уж скоро увидеться со мной, – сказал грозно пожилой, он смотрел мне прямо в лицо, и я отчетливо видел перед собой его растянутые линзами хрусталики в зрачке – черные, длинные, как у кота.
Это же Крутованов! Вон как вас забрало! Вынырнул, упырь!
– Нет, не рассчитывал, – согласился я. Шурик, я рассчитывал встретиться сегодня с тобой. Прощай, добрый неуклюжий слоненок. Я постараюсь с ними рассчитаться.
– А на что вы рассчитывали? – спросил Юрий Михайлович.
– Этого я вам не скажу, – сказал я тихо.
– Тогда, может быть, вы сообщите нам, где находится первый экземпляр этой клеветнической пакости? – спросил, закусывая губу, Крутованов.
– О-о, этого я и сам теперь не знаю, – засмеялся я злорадным сипящим смехом. – Во всяком случае – далеко отсюда. С поезда не уронишь…
– А именно? – весь посунулся ко мне Крутованов.
– Ничего я вам не скажу, не надрывайтесь зря…
– А вы отдаете себе отчет в своем положении?
– Конечно. И не грозите вы мне! Вам меня не испугать! Как говорят в домино – я сделал «рыбу»! Даже если вы меня сейчас убьете, последний ход все равно остался за мной! Вам – капут!..
– Почему же это нам капут, – усмехнулся Юрий Михайлович, но смешок вышел неуверенный, дребезжащий.
– Потому что эти бумажки – бомба под все ваши дела, договоры, переговоры, контракты, под все ваше бесконечное вранье! И весь мир мне поверит! А чтобы ни один дурак не усомнился в моей правдивости, вы скрепили этот меморандум государственными печатями: посадили Улу в психушку, меня – в тюрьму, а Шурика загнали под колеса…