Прости меня, если сможешь

Ничего.
Никто не будет рассматривать заявление об изнасиловании от темной с пожизненным уголовным сроком, а с мечтами об «искуплении» можно будет распрощаться.
Светлый удивил.
Настолько, что когда он отвернулся и пошел прочь, я еще несколько секунд смотрела ему в спину, переваривая случившееся. А потом торопливо убежала к себе, где с трудом удержалась от совершенно идиотского желания подпереть стул дверью – на тот случай, если мужчина передумает.
Стул остался стоять, где стоял, а светлый не передумал.
Он наверняка уже видел третий сон, а я все еще таращилась в потолок.
Сон – черная яма. Сны мне не снились, и иногда я об этом остро жалела, а иногда – неистово радовалась. Но, тем не менее, я почему-то начала бояться спать. В изоляторе тютю и рохлю Лизу Миллс, примерную домашнюю девочку, не обижали. А когда попробовали, быстро уяснили, что с сестрой Дэвида Миллса лучше не связываться – благо, содержали там точно таких же условно-виновных темных, как и сама Лиза. Две бешеных драки, изодранные в кровь противницы, обзаведшиеся изрядными проплешинами – и я получила возможность тихо жить в уголке, не опасаясь, что меня во сне придушат.
Забыть. Забудь об этом, Лиза! Думай о хорошем. Настраивайся на сон.
Здесь мне и вовсе незачем бояться засыпать. Тихая комната – даже уютная по-своему. Тесная, темная – но на одну меня. Без соседок. Хорошо.
Хорошо же, Лиза?
Чистое белье. Запах лаванды. Душ – не температуры окружающей среды, а настолько теплый, насколько тебе хочется, и одной, тебе одной! И можно мыться, сколько угодно, и не спешить!
Но ты все равно спешишь.
Ты отвыкла от свободы (даже такой, условной), и она тебя беспокоит, Лиза.
Ничего, пройдет.
Нужно просто спать и не думать о прошедшем дне.
Вообще не думать о прошлом.
Но сон-черная-яма пугает, и внутренний собеседник не способен ни переубедить, ни отвлечь, и мысли лезут сами.
У Дэвида было прозвище «Скорый Поезд». Заслуженно – он несся к цели по прямой, как по проложенным рельсам, игнорируя какие бы то ни было препятствия, через реку – мост, через гору – туннель. Увлеченный человек, харизматичный мужчина и сильный маг.
В детстве мы не были особо близки – и сошлись внезапно, уже оба будучи почти взрослыми, на почве темной магии. Тогда, когда со мной приключилась первая любовь – острая, сладкая, страстная, взаимная.
Я влюбилась в теорию магии крови. Тогда еще – просто науку, не названную бесчеловечной, не вымаранную со страниц учебников и не запрещенную к изучению и преподаванию.
Я изучала это искусство и наслаждалась открывающейся мне гармонией, безупречной логикой причин и следствий, красотой и лаконичностью построений и связей. Познавала ее – как познают возлюбленного, открыто и доверчиво распростертого передо мной, и болезненно вздрагивала, натыкаясь – словно напарываясь – на ограничивающие эдикты и законодательные вето.
Искусство магии крови было широко, полноводно, и течения его уводили туда, под решетки и пики запретов. Я испытывала почти физическую боль от невозможности проверить свои выкладки, подтвердить или опровергнуть предположения. Практически в ярость впадала – теория магии крови увлекла меня целиком, и я ухнула в эту свою страсть с головой, как в омут.
Мы с Дэвидом могли часами сидеть ночами на кухне, обсуждая и делясь, сопереживая друг другу и друг друга подпитывая.
Дэвид уже тогда примкнул к течению, выступающему за послабление магических ограничений, и я страстно его поддерживала.
Дура.
Я заворочалась.
Ночь затянула тучами небо, заволокла луну и звезды. Снова кольнуло беспокойство – а что, если светлый все же возьмется приставать? Что делать?
«Если пристанет – дать!» – цинично посоветовал внутренний собеседник. Подозрительно похожий на здравый смысл.
Да иди ты!
«А что? Он мужик видный, противно не будет, если с умом взяться – а долгое воздержание вредит здоровью и портит характер», – глумился внутренний голос.
Беседа с самой собой свернула определенно не в то русло.
Но… если подумать – то к любовнице он должен быть помягче, а снисходительность светлого мне, определенно, пригодилась бы.
  
Да и мужик он, действительно, видный.
Да и я, действительно, давно одна.
…а характер у меня и в лучшие дни благостностью не отличался…
Так, стоп!
Спи, Лиза!
А если не можешь – то думай хотя бы не о прошедшем дне, а о дне грядущем.
Это всяко эффективнее.
То, что после побега из страны нужно сваливать – это ясно, как день. Во-первых, здесь темную беглянку властям выдаст всякая собака – если, конечно, выдадут, а не сами линчуют. Во-вторых… Тошнит меня от милой родины. Моя б воля – умчала бы отсюда прямо сейчас и не останавливалась бы до самого Северного Полюса. Или Южного. Ханжи. Лицемеры чертовы.
Но до побега еще нужно дожить – раз. И сбежать еще нужно суметь – два.
Так что мне нужен план. Вариант плана – получить освобождение через прощение кого-то там я даже не рассматривала. Нашли идиотку!
Итак.
Первое. Исследовать браслеты – пока что у меня не было возможности изучить поближе сие чудо магической мысли, всё недосуг как-то: то светлые рядом крутятся, мою судьбу решают, то еще ерунда какая отвлечет. Мелочи.
Ничего, надеюсь, там, куда мы едем, будет поспокойнее.
Снять блокираторы я сама не смогу, ясное дело. Но мне вполне по силам хотя бы к ним присмотреться, чтобы знать, чего ожидать от этих совершенно излишних на мне украшений, и кто бы – чисто теоретически – мог бы помочь мне от них избавиться.
Кроме Мэтта Тернера, конечно.
Второе. За год, проведенный в изоляторе, я выпала из жизни и сейчас не владею информацией о происходящем, а это не дело, и в моем положении может стоить если не жизни, то будущей свободы. Нужно любой ценой восполнить пробелы. Выяснить, кто из потенциально способных помочь находится на воле, кого поймали, кто погиб. Мало знать, как могут быть сняты магические ограничители – нужно еще найти того, кто сумеет это сделать.
Тех, кто знал, что Лиза и Джессика – одно лицо, и раньше было наперечет, а теперь и вовсе, считай, никого не осталось, но это неважно. Лизе Миллс тоже не откажут в помощи, но ввязываться в самоубийственные трепыхания остатков сопротивления я больше не буду. Хватит, поумнела.
Третье…
Сон-черная-яма подкрался незаметно. И в нем сначала мелькали тени ушедших – тело Дэвида, Эзра, еще живой – и он же перемолотый, изувеченный, безнадежно мертвый. Стелла Уиннифред, увидевшая, как Джессика Хайд, знаменитая Джесси-Тихий-Омут, подкладывает свои личные вещи одной из покойных соратниц. Губы Стеллы шевелятся – она вновь бросает свои ядовитые слова о бегущих с корабля крысах – но звука нет. Я помню эти слова наизусть. Но, как и тогда, они почти не ранят – я разочаровалась в Сопротивлении.
…а в глазах Стеллы – затравленное, загнанное выражение отчаявшегося человека, мечущегося и понимающего, что спасения нет.
Моя протянутая рука с приметным кольцом Джессики, и ее жадное движение навстречу всем телом. Царапнувшие ладонь ногти, когда она схватила его…
Мама. Папа. Летний день, мы пьем чай в саду, и Дэвид, весь изломанный заклинанием, что-то рассказывает, оживленно жестикулируя под молчаливое неодобрение родителей – джентльмену пристала бОльшая сдержанность в манерах…
Смутные, немые, смазанные образы, мельтешащие на границе сна и яви.
А потом всё. Черная яма.
 
Глава 3
 
Я не заводила будильник, зная, что проснусь ровно в шесть тридцать сама. Это было время подъема в следственном изоляторе, и за год организм уже настолько привык к нему, что вряд ли я смогла бы проспать дольше, даже если бы очень захотела.
Не ошиблась. Открыв глаза, я увидела перед собой часы, на которых часовая и минутная стрелка почти сошлись на цифре шесть.
Я перекатилась на спину, с удовольствием потягиваясь на мягкой постели, понежилась пару минут, а потом решительно села. Новый день. Новая жизнь.