Спасите наши души (СИ)

С женой я поговорил, и она всё поняла. Да и что там было не понять – на одной чашке весов был год медленного превращения в растение, а на другой – быстрая и почти безболезненная смерть. Отношение церкви к самоубийцам меня не пугало – я никогда не был убежденным верующим, свечки ставил очень иногда, по большим праздникам, ну а возможностью того, что меня не разрешат хоронить в пределах ограды, мы решили пренебречь. В конце концов, мне будет всё равно, да и жене, пожалуй, тоже.
Ещё я предупредил того майора, который как раз стал подполковником, – но он успокоил меня, что через пистолет на него не выйдут. Впрочем, я и сам видел, что все номера заботливо спилены и затерты, да и прочие манипуляции прослеживались – это был по-настоящему анонимный ствол, принадлежность которого не определят даже в нашей отстрелочной лаборатории, пусть там и была самая большая база по огнестрельному оружию.
Предсмертные хлопоты заняли ещё какое-то время; я и сам оттягивал тот самый день, как только возможно – впрочем, никто не мог сказать, что он всецело готов к тому, чтобы уйти из жизни. И я не чувствовал себя готовым. Но боль действительно усиливалась, становилась нестерпимой, я дважды попадал в больницы – и дважды выходил из них, убежденный, что без этого опыта мне было бы лучше. Ну а тот самый день наступил, когда руки впервые отказались помочь мне перебраться с кровати в коляску. Пришлось звать жену – и сразу же проверять, что я смогу сделать с пистолетом. К счастью, с ним никаких проблем не было.
И я решился. Не стал дожидаться, когда у моего организма откажет ещё какая-нибудь необходимая для функционирования деталь.
По идее, воспоминание о принятом решение должно было быть моим последним воспоминанием. Во всяком случае, я был в этом уверен. Но потом оказалось, что я очень хорошо помню ещё и выстрел, помню резкий запах пороховых газов, помню внезапно ставшие очень близкими и четкими наши обои в мелкий цветочек – в общем, всё, что при таких обстоятельствах помнить был не должен.
А потом я услышал потусторонний голос, который сказал слова, сложившиеся во вполне обыденную фразу:
– Помогите, Витьке плохо!
Я почему-то ничего не видел, но эта фраза помогла мне понять, что жизнь после смерти существует.
Потому что я не был Виктором, а после выстрела в висок состояние человека можно описать как угодно, только не «плохо».
– Выведите его в коридор, похоже, от духоты сомлел, – сказал другой голос, чуть более властный. – А мы продолжим, товарищи. Итак, планы оперативной работы на первое полугодие 1972 года не сдали следующие товарищи...
Кто-то меня подхватил, приподнял и куда-то понес, а затем я услышал милосердный хлопок двери, который оборвал продолжение этого бреда. Мы остановились, и меня к чему-то прислонили. Зрение всё ещё оставалось недоступным, запахов я тоже не чувствовал, и не мог понять, что происходит.
– Витёк, ты как? – сказал тот голос, который предупреждал кого-то там, что мне поплохело.
– Вы... выэва...
– Вот беда... – голос стал очень обеспокоенным. – Может, скорую вызвать? Я слышал, что если с сердцем проблемы, то тоже речь нарушается...
Меня пару раз легонько стукнули по щекам.
– Ыва...
– Ты не замирай, двигайся.
Я попробовал пошевелиться, но всё ощущалось чужим – язык, кстати, тоже, и поэтому я не мог выдавить ни одного нормального слова. Голова кружилась, словно при похмелье, и в целом я ощущал себя очень больным и старым – каким, собственно и был перед тем, как нажал на спусковой крючок пистолета.
 
И одновременно я чувствовал себя очень и очень здоровым.
Эта двойственность очень пугала меня, хотя совсем недавно я пережил то, что не хотел бы больше никогда переживать. Впрочем, меня вообще сейчас ничего не должно было пугать, ведь я всё-таки был атеистом – хотя в церковь ходил, пусть без фанатизма, но всё-таки. Так было положено, а кто я такой, чтобы сопротивляться воле партии и правительства? Так и без работы можно остаться, да ещё и с волчьим билетом.
– Вить, не пропадай!
Я снова получил пару ударов по щекам, и они словно что-то включили в моём организме. Я наконец смог открыть глаза – но лишь для того, чтобы увидеть круглую щекастую голову с глазами чуть навыкате и с зачесанной налево некрасивой челкой.
«Макс» – всплыло в голове имя обладателя этого лица.
Я видел голову Макса очень четко, от чего отвык за многие годы своей близорукости. Я моргнул – и Макс послушно пропал на мгновение, тут же появившись вновь.
– Оклемался? – с надеждой спросил он.
– Ы... Да! – у меня неожиданно получилось сказать то, что я хотел.
Правда, голос был совсем не похожий на мой. Жена называла мой голос «скрипучим» – мол, снова завел свой скрипучий патефон. А сейчас моё «да» прозвучало очень чисто и каким-то приятным баритоном. От неожиданности я не сразу смог продолжить говорить, но быстро собрался.
– Где я?
– Сильно же тебя приложило... – пробормотал Макс. – Совещание у нас было по отделу, а тут ты начал на бок заваливаться, еле успел твою тушу поймать... Чего это ты?
Ответил я не сразу. Ко мне вдруг окончательно вернулся слух – и я смог слышать не только какие-то слова, но и всё остальное, что обычно наполняет воздух. Вот кто-то прошел, слегка хромая. Вот простучали каблуки – наверняка это женщина или девушка. Вот ещё одни мужские шаги – тяжелые, редкие. Они замерли рядом, а их обладатель спросил:
– Всё в порядке? Помощь не требуется?
– Нет, товарищ генерал, сморило вот... но уже очухал... простите, пришел в себя.
– Это хорошо, – веско сказал «товарищ генерал». – Юрий Владимирович там?
– Так точно, – совсем не по-армейски ответил Макс.
– Вольно, капитан... Как зовут вашего товарища?
– Виктор...
– Тёзка, значит, – как-то добродушно сказал «товарищ генерал».
А я вспомнил его имя – Виктор Иванович Алидин, целый генерал-майор, руководитель Управления КГБ СССР по Москве и Московской области, «варяг», которого назначил Андропов, чтоб его...
«Стоп!»
Я незаметно помотал головой и чуть пошевелился, чтобы этот Алидин попал в поле моего зрения. Генерал был крупным мужчиной, с широким квадратным лицом потомственного бульдога и узкими татарскими глазами. Судя по всему, у него было какое-то дело к тому человеку, который ругал подчиненных за отсутствующие планы – в памяти услужливо всплыла фамилия Денисова, руководителя нашего пятого отдела...
«Нашего?»
Мне очень захотелось снова потерять сознание. Я ничего не понимал, в моей голове роились не мои мысли и воспоминания, словно это был не я, а кто-то другой – например, тот самый Виктор, как меня упорно называл этот Макс. Впрочем, я и Макса не помнил – вернее, помнил, но «новой» памятью, «старые» воспоминания ничего о нем не говорили. Я попытался отделить старое от нового, не преуспел, но сумел выдавить из себя: