Эй, Всевышний! Я в третий раз ребенок?! Том I (СИ)
И всё-таки, что говорить? Правду и ничего кроме правды?
— … Рилан рассматривался нами как место, куда можно сбежать в случае чего. — Я сложил руки на груди. — Но теперь это неактуально.
Волан вопрошающе вскинул бровь, а я поспешил пояснить:
— Залия в этом году поступает в академию Рилана.
— О как. — Удивление ясно проступило на его лице. Даже слишком ясно, я бы сказал. — А если бы это было не так? Ты бы от нас сбежал?
— Ну… возможно?
Всё-таки моё единственное желание — прожить жизнь так, как я сам этого хочу, а вечное сидение дома, бесконечные тренировки, ношение маски ребёнка и нахождение под колпаком гиперопёки с этим сочетаются слабо. И раз уж судьба подкинула мне умную и искреннюю девушку, к которой я испытываю искреннюю симпатию, то — почему бы и нет?
Так или иначе, но больше нет смысла размышлять над тем, что было бы, если. Как не стоит сейчас и смотреть на всё с рациональной точки зрения, которая на меня посматривает как коммунист на врага народа. Нефиг! Я — маленький, мне можно!
Да и всё уже сложилось вполне неплохо. Уладить кое-какие мелочи — и можно продолжать спокойно жить, не терзаясь муками совести.
— М-да. Я предполагал, что дети быстро растут, но в твоём случае это как-то слишком быстро, не находишь?
— Ничего не могу с собой поделать.
Пожимаю плечами, одновременно вспоминая про подарок дяди. Ткань, защищающая книгу, была зачарована, но её оказалось не так много, и я быстро от неё избавился.
Серая кожаная обложка, оттиск печати какого-то иллити, метка, сообщающая о том, что эта книга всего лишь искусная копия, и отсутствие названия — вот, что мне удалось рассмотреть, создав над левым плечом маленький светящийся шар. Всё-таки в свои права вот-вот должна была вступить ночь, и рассмотреть хоть что-то без света было решительно невозможно.
«Решившись — не сожалей, а сожалея — не решайся».
Первая же строка заставила меня нахмуриться. Во-первых, язык, на котором писал автор, явно был не общим, а демоническим. Я на нём тоже читал, но официально приобрёл этот навык где-то с годик тому назад, в рамках приобщения к культуре демонов. Сходу не вникнув в текст, я осознанно переключился на другой язык и принялся перечитывать ровные строки, с каждой секундой всё чётче осознавая, из-под чьей руки когда-то вышла эта книга.
Ведь его печать я видел на стене памяти среди самых первых…
Соу Марек, Четвёртый иллити — и первый Палач.
Глава 10
Они все такие разные!
Глассовер… умер.
Словно гром в ясный день, эта новость пришла к нам в полдень, в момент, когда мы с родителями продолжали обсуждение деталей грядущего отъезда.
Это были уже вторые сутки с начала подготовки к переезду, время, когда все на взводе, и — такая новость. Навсегда уснувшего в своей постели старика, которому не суждено было вновь открыть глаза, нашла нанятая им же сиделка, в первую очередь решившая сообщить о его гибели нам, а не в ратушу.
Это — ещё одно напоминание о том, что человеческий век невероятно короток.
Глассоверу не было и восьмидесяти, он был магом — но всё равно умер от старости, оставив после себя лишь завещание со скупым перечислением его имущества, отходящего местной церкви-приюту, в котором находили пристанище редкие в Рокстоуне сироты. И — нет, для Лилиан я такой судьбы не хотел, ибо церковь в лучших своих традициях не оставляла воспитанникам никакого выбора. Там дорога или в служки и служители, или в военную часть этой религиозной организации. Третьего не дано, так что церковь-приют я в принципе изначально за приют даже не считал.
Но вернёмся к грустному: никто из знакомых старого мага не удостоился даже короткой весточки, хоть Глассовер, очевидно, ясно чувствовал приближение смерти. Не нужно было старику лишнее внимание, и это отнюдь не следствие того, что он начал сдавать.
Он изначально, с самого момента нашего знакомства был таким. Казался самым обычным человеком, но чем дольше я его знал, тем больше убеждался в том, что на деле он являлся тем ещё интровертом, закрытым и нелюдимым. Глассовер практически никому не доверял, и лишь дети занимали хоть сколь-нибудь значимое место в его жизни.
Ведь последние тридцать лет он только и делал, что учил…
— Зол, не расстраивайся так. Глассовер прожил полноценную, долгую жизнь, и я уверен, что он не хотел бы видеть тебя в таком состоянии.
Полноценную? Нет, отец. Ты не знал Глассовера так, как знал его я. Не тебе он хоть немного, но раскрылся, поведав о том, что у него никогда не было семьи. Страшно одинокий и не достигший какой-то своей цели, он решил забыться, ударившись в наставничество. Со мной же он встретился только в конце собственного пути, когда ничего изменить уже было нельзя.
Страшная судьба — умереть, так и не поняв, чего на самом деле хочешь.
— Возможно, что так оно и есть, отец…
Но знать об этом не надо никому кроме меня, раз уж сам Глассовер не распространялся…
В этом мире тела мертвецов не хоронили в земле, а сжигали или, как было принято у зверолюдов, отправляли в последнее путешествие на объятой пламенем лодке в день смерти. Красивая традиция, корни которой во многом соприкасаются с теорией зарождения монстров.
Не буду вдаваться в подробности, но труп любого существа имеет ненулевые шансы ожить и подняться в виде нежити — опасной и предельно агрессивной по отношению ко всему живому твари. Конкретных видов нежити немало, но тут важен сам факт. Как избежать самопроизвольного поднятия мертвеца? Избавиться от тела через сожжение.
Единственный вариант, ведь все иные способы захоронения так или иначе оставляют тело в более-менее целом состоянии, и даже обработка «светом» помогает лишь отсрочить самоподнятие. Та же церковь, насколько мне известно, свои захоронения периодически освящала заново. Просто во избежание.
Потому сейчас, спустя три часа после обнаружения тела, монах, исповедующий религию Клавана, поднёс факел к окруженному сухой древесиной гробу, начав нараспев читать речь вперемешку с молитвами. Но только к моменту, когда огонь целиком охватил последнее пристанище Глассовера, до меня донеслись показавшиеся сознанию важными слова монаха. Обычная похоронная речь, но в ней присутствовало обязательное упоминание имени и всех заслуг покойного, если таковые имелись и могли быть оглашены, не осквернив при этом добрую о нём память.
И то, что я услышал, слабо вязалось с моими представлениями об учителе.
— … провожаем Глассовера Лестри, крестоносца второго ранга и рыцаря великой церкви, в связи с ранами отошедшего от дел. Дважды награждённый орденом Святого Зена, принявший участие в уничтожении множества логовищ еретиков, он заслужил достойного погребения, но отказался ото всех почестей…
Что? Как? Когда? Глассовер — крестоносец? Второго ранга⁈ Но он же МАГ! Я сам видел, что он пользовался самой разнообразной магией, арсеналом таких масштабов, что ни в один из существующих артефактов не впихнуть! Да, магией простенькой, но это-то тут роли как раз не играло! Крестоносцы-то все, от самого бесполезного до самого сильного, пользуются праной! Церковь даже чисто теоретически не может назвать мага — крестоносцем! Или может, и Глассовер — уникум…?
Теперь я совсем по-другому посмотрел на присутствующих на похоронах людей. Моя семья, ещё одна из тех, чьего ребёнка Глассовер учил раньше, и, стоящие со служителями местной церкви вперемешку, те люди, которых я не смог опознать… до сего момента.
Крестоносцы.
Уже зная, что делать дальше, я дождался окончания церемонии, и на выходе с кладбища, на котором хоронили урны с прахом, предельно вежливо обратился к одному из крестоносцев, выглядящему относительно молодо, и потому, вероятно, наиболее дружелюбному. Среди народа не просто так ходили слухи о том, что служба в боевых отрядах церкви быстро превращает людей в бесчувственных чурбанов…
— Простите, не могли бы вы ответить на один мой вопрос?
— Да, мальчик? — Крестоносец окинул меня взглядом, после чего улыбнулся: — Ты учился у господина Глассовера, верно? Я видел тебя на похоронах.