Мамалыжный десант

К вечеру КП полка уже свернули, к переправе оттягивались последние подразделения полка. И тут Тимофей попал…
В опустевшем блиндаже батальонного командного пункта спорили офицеры.
– Я принять не могу! Как я без документов приму?! – горячился черноусый офицер из сменщиков. – Вам сгрузили, вы и забирайте.
– У меня стрелковый батальон! – возражал комбат. – На кой черт нам столько кабеля? В пулеметы его заряжать не получится.
– А какое наше дело? Я отвечать за чужое имущество не собираюсь. Этот провод живо растащат, а отвечать кто будет? – вопрошал настырный капитан сталинградцев.
– Так я, что ли, отвечать должен? – изумлялся комбат. – Я эти провода не принимал! У меня приказ через два часа быть на правом берегу.
– А у меня приказ – принять позиции, а не непонятное оборудование и чужие материалы! – отрезал чернявый. – Кинутся искать: у кого кабель, кто присвоил? Ганбидзе присвоил! Забирайте и девайте куда хотите.
– На чем я заберу?! – поинтересовался комбат. – По карманам рассую?
– Складируйте, людей для охраны оставляйте. Акт совместный составим, – вмешался старший лейтенант с тремя орденами. – Потом найдется хозяин, передадим вместе с описью.
Комбат, ругая все кабели на свете, собрал оставшихся бойцов. Катушки с проводом, небольшие, но увесистые, по счету перебросали-сложили в блиндаж опустевшего продсклада. Тимофей тоже кидал красивые катушки, хотя бок напоминал о себе.
– Все, все, уходим! – поторапливал комбат. – Тимка, держи лист с подсчетами. Сейчас из полка придут с готовым актом, точное количество впишут, передадите экземпляр этим… бюрократам и догоняйте.
Тимофей сидел у порога блиндажа, опускались сумерки. Мысли были сложные. А как там, за переправой, в тылу, без этих знакомых мест? Тут каждый окоп и ложбинку знаешь, а на марше и потом… Может, и через Чемручи придется пройти.
От противоречивых мыслей оторвали бойцы, уже осваивающие соседние блиндажи. Подсели, закурили. Тимофей отвечал на всякие уточнения по поводу здешней обстановки.
– Лавренко! – окликнули резко, и Тимофей понял, что дело плохо.
Лейтенант Малышко, подсвечивая электрическим фонариком, тщательно изучал бумажку с подсчетами кабеля, наконец вписал в акт и поставил замысловатую подпись.
– Хорошо, с этим покончили. Охраняй, Лавренко, головой отвечаешь, кабель непростой. Как сменят, догоняй полк, на переправе «маяк» стоит, направит.
– Товарищ лейтенант! – оторопел Тимофей.
– Что за разговорчики, боец Лавренко?! В комсомол вступать не спешишь, а в тыл спешишь, как на праздник? Охраняй вверенное имущество! Если что пропадет, ответишь по законам военного времени.
– А приказ?! Мне как догонять без командировочного предписания? А паек? – ухватился за последнюю надежду Тимофей. – Мне что, тут с голоду умирать?
Малышко фыркнул:
– Умный какой. Уж ты-то помрешь, как же. Думаешь, мне неизвестно, как ты в село бегал, самогон добывал? И здесь выкрутишься. А приказ я тебе сейчас оформлю.
Лейтенант вытащил из полевой сумки бланк с печатью, положил на катушку и, неловко подсвечивая себе фонариком, что-то бегло начеркал карандашом.
– Все! Заступай на охрану и ни шагу без смены. Завтра-послезавтра хозяева провода отыщутся, заберут, тогда полк нагонишь, доложишь лично мне. И не дури! Партизан он, понимаете ли…
Малышко бодро выбежал по земляным ступеням и исчез, а Тимофей остался в полном изумлении, окруженный нарядными катушками. Хорошо, коптилку оставили, удалось зажечь.
* * *
Из катушек получились относительно удобные нары. В блиндаже было не особенно холодно, но к рассвету часовой Лавренко все равно замерз. Видимо, с непривычки: к «лисьей норе» приноровился, а здесь – никак.
Поразмыслив, Тимофей вышел наружу и ознакомился с изменившейся обстановкой. В блиндаже рядом разместились артиллерийские связисты сменщиков, передовой НП дивизиона у них сдвинулся к высоте правого фланга. Старожил Лавренко предупредил, что немцы туда долбят чаще, поговорил со старшиной-полтавчанином, обрисовал свою сложную ситуацию. Артиллеристы посоветовали, к кому обратиться.
 
К полудню Тимофей несколько успокоился. Дверь кабельного блиндажа теперь украшала крышка снарядного ящика с выведенной химическим карандашом таинственной надписью «Склад КНН». Соседи позаглядывали внутрь. Боец Лавренко разумно не препятствовал любопытству: народ должен убедиться, что ничего полезного фронтовому быту на складе не имеется. Так случается: вроде и ценность, а никому перед наступлением на фиг не нужно.
Сам боец Лавренко теперь состоял на довольствии у артиллеристов: бумажку, оставленную гадом Малышко, и самого неудачливого охранника электропровода отругали, но печать имелась, так отчего честного бойца голодом морить? Тем более насчет плацдарма Тимофей обладал знаниями весьма полезными, всякое разное все время спрашивали и уточняли.
Такова армейская судьба: то ты минометчик в пехоте, то прикомандированный связной-посыльный, то опять же прикомандированный сторож-артиллерист. Тимофей не особо расстроился, хотя на батальон, бросивший бойца, имел некоторую обиду. Вроде ценили, даже наградили, а поди ж ты… Впрочем, война, тут особо оглядываться некогда.
Сидеть без дела Тимофей не любил. Приноровился привязывать ниткой на дверь блиндажа бумажку «опечатано», работал с артиллеристами, а потом как-то само собой опять стал проводником к переправе и на передовые позиции у Шерпен. Черт его знает, как и почему, но прилипшая кличка Тимка Партизан тоже осталась.
А на третий день житья в новой армии на новом фронте приключилась с бойцом Лавренко странная история.
* * *
– Смотри, каким сыром угостили! – похвастался артразведчик. – Чуть солененький, так на языке и тает. Попробуй чуток!
«Сыр», конечно, следовало именовать брынзой, но артиллерист-разведчик был откуда-то с северов, кажется, псковский, да еще городской, несведущий в подобном провианте.
– Хороший продукт. – Тимофей вежливо отщипнул кусочек. – Повезло.
По правде говоря, брынзы было не очень-то много. Но хорошая, белая, с характерным вкусом, не жирная, завернутая в чистый кусок холстины. Очень правильная брынза.
– Я и говорю: вкусно – слов нет! Радушный народ молдаване: хоть сами и не богаты, а несут, угощают, – восторгался артразведчик.
– Это да, хорошие люди везде есть, – согласился боец Лавренко, тщетно пытаясь собрать вдруг засуетившиеся мысли. – А кто такой добрый-то?
– Да вон дед с палкой. Говорит, ждали освободителей, ждали, вот наконец-то дождались.
Тимофей в замешательстве посмотрел в спину местному деду. Судя по спине, старик был еще не очень дряхловатый, вполне бодрый. Но это ладно…
В последнее время на позиции часто стали заглядывать местные жители. Приносили скромную снедь, подкармливали бойцов и особенно новобранцев-земляков, расспрашивали, что да как теперь пойдет при новой власти, пытались выменять всякое полезное в хозяйстве имущество, вроде керосина или брезента. Офицеры эти брождения не одобряли, иной раз на часовых крепко ругались, но села-то рядом – как запретишь жителям нос наружу высовывать?
Насчет спиртного имелся крепкий запрет, но Тимофей знал, что по части вина и цуйки в Шерпенах не особо разживешься: не бездонно село. Но тут не вино, а брынза. Слишком правильная. Настолько, что даже странно.
– Толич, а ты этого деда раньше видел? – пробормотал Тимофей.
– А что, знакомый твой? – удивился артразведчик. – Ты же тут всех знаешь. Из пособников дед, что ли?
– Не, не всех знаю.
Боец Лавренко не отрывал взгляда от спины деда. Старик, видать, почувствовал: обернулся, приветливо коснулся шапки.
Тимофей поспешно отвернулся и сказал:
– Слушай, Толич, а тут рядом кто-то из вашего начальства, толковый и спокойный, есть?
Толковым оказался старший лейтенант, хитро колдующий над картой у стереотрубы. Выслушал, поскреб подбородок.