Внедрение (СИ)

После утренней приборки я вытащила учебники. Мама не наседает с учебой, бережет меня. Но сейчас я сама готова. Вытащила немецкий. Главное, как это читается. Учеников натаскивают на переводы, оно и понятно, кто же нас за границу выпустит. Это несбыточная мечта, из разряда полета к другим обитаемым мирам. Даже в страны социалистического лагеря, даже в Болгарию. Но кто-то ездит, точнее, кого-то выпускают. Эти загадочные «они», которые сажают, платят, расстреливают, награждают.
С немецким поступим так: у мамы есть пластинки, послушаю, как на них говорят. Раз мама училась хорошо, то поправит меня, как читать правильно. Десять слов в день выучу не напрягаясь. Память сейчас гибкая. После каникул будет нормальный словарный запас. Грамматические конструкции тоже не сложно освоить. А для урока подготовиться – дело будущего.
Теперь математика. Для меня это сложнее. Я уселась со старой тетрадкой, в которой остались чистые листы. Геометрия проще – решила пару примеров. Справлюсь. Остальные предметы буду осваивать постепенно, то есть, учить, что задают, и отвечать. И контролировать свои оценки. Мне же аттестат нужен, а не борьба за гранит науки.
Пока искала учебники, тетради и ручки, наткнулась на краски. Школьно-оформительские сухие. Отлично, надо попробовать рисовать. Нашлась и пара кисточек. Сейчас и попробую, прямо на тетрадном листе. Только набрала воды и поставила на стол, как в дверь постучали. «Баба Лида», – догадалась я, – «она всегда стучит, а не звонит»
Бабуля прошла на кухню:
– Еще не обедала?
– Нет, баб Лида. Давайте чаю попьем?
– Ставь, Машенька, а я сейчас конфеток принесу.
Конфеты оказались дорогие – «Каракум». С верблюдом на обертке. Я разлила чай, и мы уселись бочком к столу, друг к дружке лицом.
– Вкусные! – Похвалила я.
– Да чего там. Сейчас хоть привозить стали, раньше и не купить было.
– Что-то сказать хотите? – я видела, что бабуля думает о другом.
– Хочу. Давно у тебя так? Только не спрашивай «как», сама все понимаешь.
– После болезни. Как оправилась. А что, заметно? – улыбаюсь.
– Ох, девка. Не ты первая, не ты последняя. Я видела, как ты на Галю смотрела. По-особому. Так, знаешь, кто смотрел? Была одна ведунья в деревне, где мои родители жили. Ведьмой ее назвать язык не поворачивается, хорошая очень была, всем помогала. Иглами не тыкала, а вот пальцами нажимала, говорят, ажно искры из глаз сыпались. Да еще травы разные давала. Спину и живот правила.
– Пальцами долго, – я отхлебываю чай, смотря в сторону.
– Увезли ее ночью. И больше никто про нее не слышал. Ни приговоров, ни дел, как сгинула. Я, вот, не хочу, чтоб с тобой также. Время, конечно, другое было, да люди-то те же остались. Да не так уж и давно. Тридцать лет с небольшим.
– И я не хочу, чтобы так. Только я не ведунья. Я сама еще не понимаю, кто.
– А что тут понимать? Дар есть? Есть. Молодая ты совсем, да подгадаешь, когда чего будет.
– Это точно, не угадаешь, – я взяла еще конфетку.
– А то, что с даром, так не сомневайся. Ты думаешь, у других не так? Да кто ж знает, что и как к кому приходит? Вон и в журналах пишут: то одного молния ударила, и он математик стал великий, другой после комы на языке испанском заговорил, как на родном. Да мало ли случаев. Вот и у тебя проснулось.
– Есть такое дело. Знать бы еще, зачем.
– Так понятно, зачем. Послужить своим даром надо. Если в землю закопать, то горе такому человеку. Нельзя, чтоб талант был, и не использовать.
– А что только у меня? Только у мамы, думаю, тоже может проявиться. И у тебя.
– У меня поздно уже проявляться, – бабуля смеется, – тут в первую очередь понимание нужно, шило в одном месте, чтоб толкало вперед, тогда чего надо и появится.
– Считайте, что шило у меня есть.
– Слышь, Машенька, я к чему клоню-то. Ваське бы помочь.
– А что с ним? Заболел?
– Ага, заболел. До слез, сидит и плачет. Пить не хочет, – и, видя мое непонимание, добавляет, – водки он не хочет, устал от запоя. А бросить никак. Про ведунью я сказала. Так вот она от пьянства помогала, как-то заговаривала. Может, и ты попробуешь? Понимаю, девчушка ты малолетняя, но других- то нет. В больницу если, так там на учет поставят, лекарств наколют, а все одно потом пьют. Кодируют еще, но это в город надо ехать, и не всем помогает, снова начинают. А скоро Новый Год. Ему же, как в рот попадет, так все, беда. Уж жизни не рад. А какой мужик был! Руками все умеет, добрый, на гармони песни играл. Ему еще пятьдесят лет, а уже на себе крест поставил.
 
– А сейчас-то он где?
– Так дома. Я мигом! Машенька, ты посиди, схожу за ним.
– Бабуля, я только посмотрю и ничего не обещаю.
– Вот-вот, только посмотри, – баба Лида резво встала и ушла.
Меня принимают за ведьму? Неожиданный поворот, но вполне доступное объяснение. Ведунья – лучше звучит. Отказывать в лечении нельзя. Просят помощи, надо постараться. А на счет опасности бабуля права. Я и сама это чувствую. Надо придумать маскировку. «Разработать легенду», – пронеслось в памяти, угу, народ любит легенды. А это еще откуда? Но додумать не пришлось. Дверь открылась. Баба Лида тащила за рукав дядю Васю:
– Ты, главное, вопросов не задавай, какая тебе разница, все одно, говоришь, жизнь не мила, – убеждала она его.
– Здравствуйте, дядя Вася, – я стою, чуть наклонив голову на бок. Волосы сегодня заплела в косичку, которая достает до середины лопаток.
– Вот, – дядя Вася растерянно улыбается, – вот оно как, доча.
– Не говорите ничего, – показываю на диван, – просто ватник снимите с валенками и проходите сюда. Достаю иглы, которые еще остались. Они пока не нужны. Но как-то обставлять дело надо.
– Бабуля, посидите на кухне.
Уложила дядю Васю на диван, отрешаюсь от всего окружающего, собираюсь:
– Закройте глаза, я просто посмотрю. Если что-то можно сделать, скажу.
Вглядываюсь в воздух вокруг мужчины. Мне нужна причина тяги к водке. Мир вокруг растворяется, уходит в размытый туман. Воздух, напротив, сгущается и приобретает структуру. Я вижу от солнечного сплетения мужчины серый шланг метра полтора, а на другом конце шланга амебообразное существо со щупальцами, которые колеблются, и одно подходит к голове. Существо тоже меня замечает и начинает ворочаться. Я раздвигаю вокруг себя кокон для защиты. Он голубоватый, с желтыми и оранжевыми всполохами. Сначала займусь головой. Подношу руки ко лбу, начинаю тянуть щупальце. Оно дергается, но я сильнее. Отвожу его в сторону, но только отпускаю, как оно возвращается назад. Нужно закрыть дорогу. Перед глазами возникает начертание. Понимаю, – «Запрещающий знак». Руны или иероглиф какой-то цивилизации. Вспомнила про оставленные на столе краски. Набираю кистью красный цвет. Щупальце сейчас выдергивается быстрее. Наношу на лоб круг и в него вписываю знак. Получилась печать. Несколько щупалец колышется рядом, но к голове не подходят. Теперь основной шланг. Пытаюсь выдернуть руками. Нет, сидит крепко. Чувствую исходящую от сущности ненависть и ко мне, и к дяде Васе, ко всему. Напрягаю силы, в руках свечение усиливается. И я вонзаю лучи в шланг. «Уходи, нет твоей власти, нет твоей власти, нет твоей власти», – повторяю все время, выбирая интонацию и звуковые переходы. Когда подбираб правильно, шланг слабнет и дрожит. Вытягиваю его. Уф! Вышел. Откидываю. Сущность зависает, а я поднимаю свитер и рубашку с майкой. Дядя Вася мне помогает и держит, пока рисую желтой краской знак, уже другой. Больше ничего не вижу, Предметы приобретают четкость. Сажусь на диван рядом с пациентом.
– Баба Лида, заходи.
 
– Уже все? – она заходит в комнату.
– Нет, не все. Водку то не принесла. Как иголки ставить буду?
– Ой, водку-то, – бабуля исчезает за дверью. Через минуту на столе появляетсяпочатая четвертушка и клочок ваты.
– Сейчас поставим чего-нибудь, – беру ватку, протираю виски и ввожу две иголки над ушами, – пусть минут пятнадцать постоят.
Эти точки должны укреплять волю и рвать зависимости. Едва вижу, что они равномерно перетягивают прожилки энергии между собой. Я очень устала.