Разрушена (ЛП)

 Я слышу его. И хотя я понимала, о чем идет речь, услышать его слова - совсем другое дело. Слышать это вслух.
 — Ты поставишь на мне клеймо?
 Себастьян кивает.
 — Этим?
 Он не кивает и не отвечает, но я вижу это в его глазах.
 Я качаю головой, отступаю назад и бегу вверх по лестнице, спотыкаюсь и ловлю себя на грязном, сыром камне. Оказавшись на улице, я бегу к дому. Я думаю о том, что видела на шее тети Хелены во время своего «сна». Это был край клейма. Это объясняет, почему, как бы тепло ни было, она носила высокие водолазки.
 Почему она всегда держала шею прикрытой.
 Она не хотела показывать свой стыд.
 Что она любила монстра Скафони.
 Любила настолько, что позволила ему выжечь свое клеймо на ее коже.
Двадцатая глава
 Себастьян  
 Когда мы были маленькими, мы с братьями спускались в ту старую часть мавзолея, чтобы поиграть в догонялки. Мы пугали друг друга до смерти. Особенно Грегори был хорош в этом. Хотя Итан был старше его, Грег все равно мог его поймать.
          Однажды нас поймала Люсинда. Мне было десять или одиннадцать, и я до сих пор помню это ясно как день. Черт, это единственное воспоминание, которое я хотел бы забыть.
          Мавзолей был для нас закрыт. Одна из немногих вещей, которые были. Но мы никогда не позволяли этому мешать нам. Это было одно из лучших мест для игры, особенно после наступления темноты.
          Она нашла нас только потому, что мы были достаточно глупы, чтобы зажечь один из факелов, которые мы нашли для освещения. Это был первый раз, когда мы смогли как следует осмотреть это место, и я помню вонь от крысы, которая разлагалась в углу. Мы нашли несколько палок и тыкали ими в разные места.
          Я никогда не забуду стук ее каблуков, когда она спускалась по лестнице — медленные и расчетливые шаги, и с каждым шагом наш страх нарастал.
          В этом была ее особенность. Ей нравилось пугать нас до смерти. Она даже делала это с Итаном и Грегори с тех пор, как они научились ходить.
          Конечно, она обвиняла меня. В этом не было ничего нового. Я думал, она просто побьет меня палкой, как она всегда делала. Это было чертовски больно, но к тому времени я уже знал, чем это чревато, и готовился, когда приходило время понести наказание.
          Я не позволял ей корить меня. Не позволял ей думать, что у нее есть преимущество, даже когда она наносила удар за ударом. Я не плакал. Не издал ни звука. И это вероятно, только ухудшило мое положение.
          Но в ту ночь Люсинда проявила изобретательность.
          Она повела моих братьев вверх по лестнице, но когда пришло время мне пройти через ворота, она остановилась и повернулась ко мне. Вместо слов она лишь усмехнулась, медленно закрыла ворота и протянула цепь, наслаждаясь тем, как она тянется, наслаждаясь страхом на моем лице.
          — Поспи сегодня с мертвыми, Себастьян. Посмотрим, как им понравится, когда ты их потревожишь.
          Я никогда не забуду ее слов. Я до сих пор содрогаюсь от воспоминаний и понимаю Хелену, спящую с включенным светом. Я долгое время после этого так и спал, потому что факел, который мы зажгли, горел около часа, а впереди у меня была еще долгая, черная ночь.
          Мне было так страшно, что в какой-то момент я описался.
          Но я больше не боюсь, или я слишком пьян, чтобы беспокоиться. Я не спеша собираю утюги. Они тяжелее, чем можно подумать. Я пробираюсь в темноте и поднимаюсь по лестнице. Тринадцать. Я запомнил их. Я также знаю, что запах земли прилипнет к моей одежде и будет наполнять мои ноздри в течение нескольких часов или дней.
          Я возвращаюсь в дом, кладу утюги на стол во внутреннем дворике и сажусь. Я не свожу с них глаз, пока пью виски прямо из бутылки.
          Я хочу, чтобы сегодняшний вечер закончился.
          Чтобы сегодняшнего дня никогда не было.
          Я хочу стереть его.
          Когда я, наконец, встаю, я ударяюсь коленом о ножку стола. Бормоча проклятия, я захожу в дом, поднимаюсь по лестнице в комнату Хелены.
  
          — Хелена, — я слышу себя, слышу, как говорю.
          Она либо не слышит меня, либо делает вид, что не слышит, и я собираюсь сделать ставку на последнее. Я слышу душ в ее ванной.
          Должно быть, она хочет избавиться от вони мавзолея. Я тоже хочу.
          Я снимаю с себя одежду и бросаю ее на пол. Без стука вхожу в ванную.
          Она удивлена, увидев меня, что, наверное, удивляет меня, потому что к этому времени она должна была знать, как я работаю.
          Я открываю дверь душевой кабины, вхожу внутрь, беру мочалку из ее рук и отбрасываю ее в сторону.
          — Почему ты убежала?
          — Мне не нравится это место.
          — Ну да, мне тоже не нравится, — я смотрю на нее, обнаженную, ее кожа блестит, когда по ней скользит вода. Я беру в руки ее грудь, приподнимаю ее. Я не могу насытиться ею.
          — Ты хочешь сделать это со мной? — спрашивает она.
          Я смотрю на ее лицо и признаю, что я уже далеко не так трезв, как раньше. Мои реакции, мягко говоря, замедленны.
          Я прижимаю ее спиной к стене и скольжу рукой вниз, чтобы погладить ее киску.
          — Хочу ли я поставить на тебе свое клеймо?
          Я тверд. Мой брат был прав. От одной мысли о клейме мой член становится твердым.
          Потянувшись к ней сзади, я выключаю воду и смотрю на нее, поглаживая ее киску. Я опускаю голову вниз, чтобы взять сосок в рот.
           — А ты? — спрашивает она снова, когда я не отвечаю сразу.
          — Я не могу насытиться тобой, Хелена, — говорю я, целуя ее, — Я хочу тебя всю. Я никогда не хотел ничего и никого так сильно, как тебя, и я просто... я не могу подобраться к тебе так близко.
          Она сглатывает, скользит руками по моим рукам, к плечам.
          — Ты хочешь причинить мне такую боль?
          — Мне больно от того, что ты делаешь мне больно. Но и тебя это тоже заводит, — я щипаю ее за клитор, она морщится, но облизывает губы, выгибает спину, — В точку.
          Я поднимаю ее на руки и несу в спальню. Я кладу ее на кровать, забираюсь на нее сверху.
          — Ты сказала, что у Девочек Уиллоу есть болезнь, что ж, я думаю, мы, Скафони, больны не меньше
          Я проникаю в ее киску, наблюдая за ней. Мне нравится наблюдать за ее лицом, видеть, как она принимает меня, когда она слишком сильно растягивается.
          Я целую ее.
          — Чем ты болен? — спрашивает она.
          — Я хочу тебя. Я не могу перестать думать о тебе, — хватаю ее за волосы и откидываю ее голову назад, - Ты под моей гребаной кожей, и я разрушаю свою семью ради тебя.
          Она смотрит на меня, огромные глаза, запертые на моих, словно она затаила дыхание.
          — Кто бы мог подумать, что страдать будут только Уиллоу? — качаю головой, думаю о нелепости всего этого. Интересно, всегда ли так было между Уиллоу и ее хозяином Скафони? — Я человек. И я хочу тебя. Я хочу, чтобы ты хотела меня. Блядь. Может быть, я даже люблю тебя каким-то больным, извращенным способом.
          Любовь.
          Я хватаю ее за волосы и заставляю откинуть голову назад. Я не хочу, чтобы она пропустила следующую часть.
          — Ты должна бежать как черт от ладана, Хелена, потому что когда я думаю о тебе, твоей обнаженной спине, готовой принять мое клеймо, мой член становится твердым.
          Она прижимается ко мне, явно потрясенная тем, что я только что сказал. Я хватаю ее запястья, держу их обеими руками и сильно вхожу в нее.
          — Я же сказал тебе, это извращение. Извращение.
          — Себастьян, ты пьян.
          Я киваю, делаю еще один толчок, затем выскальзываю, встаю с кровати, спотыкаясь.
          Я больше не хочу трахаться. Это нечто большее. Эта ночь. Этот день. Все это.