Два лебедя (Любовь, матрица и картошка)

Улыбаясь, я шел по коридору. Мне захотелось, как можно быстрее поверить в себя, набраться сил, чтобы немедленно приступить к учебе, и еще захотелось съесть обыкновенную университетскую булочку.
Я настолько быстро пришел в себя, что решил позвонить матери. Трубку снял отец. Он наговорил мне столько приятных слов, которых так не хватало в детстве. Я прислушивался к его голосу и радовался за него. А отец все говорил и говорил, не давая вставить в разговор ни слова.
– Ты должен понять, что я очень люблю тебя и никогда не желал тебе зла. Ты мне веришь, сынок?
– Да, папа, очень даже верю.
– Прости меня за все свои переживания, если можешь.
– Я давно тебя простил, папа.
– У тебя было всегда доброе сердце, сынок, – сказал на прощание отец и повесил трубку.
С каждым днем во мне появлялось что-то новое. Я чувствовал, что опять становлюсь цельной натурой, а откровенные беседы с Верендягиным приближали меня к долгожданной победе.
Я думал, что Сергей Иванович не может быть жестоким. Эта черта совсем не вязалась с его гуманистическим мировоззрением. Но настал день, когда я узнал другого Сергея Ивановича. Узнал, что если потребуется, он мог поступить жестоко по отношению к больному (если был твердо уверен, что его пациенту от этого станет лучше). Но такова была мудрая методика Верендягина.
 
Глава десятая
 
Лева Цвик
 
Меня пригласили в кабинет Верендягина неожиданно. В тот день мы не договаривались о встрече. Но эта новость меня скорее обрадовала, чем огорчила.
Сергей Иванович взглянул на меня, улыбнулся и расстегнул верхнюю пуговку на белоснежном халате. И тут он задал вопрос, который я давно ожидал от него услышать. Перед каждой встречей с Верендягиным я мысленно готовился к этому вопросу, но, когда он прозвучал, растерялся.
– Тебе не кажется больше, что кто-то преследует тебя? – шутливо поинтересовался Сергей Иванович и угодил в яблочко.
– Нет, не кажется, – нервно рассмеялся я. Как ни старался, я не смог скрыть своего замешательства.
– Вот и замечательно! – Врач явно не ожидал от меня такой эмоциональной реакции, тем не менее, решил, что его юный пациент достаточно окреп, чтобы выдержать это испытание на прочность.
– Но для меня тут нет ничего отличного, – живо промолвил я, – Я тоже совсем недавно боялся людей!
– Например, кого ты боялся? – невозмутимо спросил врач.
– Леву Цвика!
– У тебя был обыкновенный невроз.
– Но это такая зыбкая грань. Мне кажется, что я схожу с ума.
– Ничего плохого с тобой не случится, поверь моему опыту. Ты станешь только сильнее. – Сергей Иванович обнял меня за плечи, приблизив свои удивительно ясные и доброжелательные глаза. И я обратил внимание на необычную подвижность его зрачков – они сияли фосфористым блеском.
Не сказав больше ни слова, Верендягин повел меня по коридору. Мы быстро дошли до лестницы и спустились по ней в подвал. Определенно, я уже видел эти ярко разукрашенные стены. Со звездами и луной. И тут я вспомнил, что из приемного покоя меня провели через этот подвал, и по лестнице я поднялся наверх. Движение по лестнице вверх мне показалось тогда очень занимательным, словно я уже видел этот подвал с нарисованными звездами и луной, двигаясь в лабиринте. Я удивился, что в лабиринте не было Минотавра. В данный момент он бы одержал надо мною легкую победу. Но таковы были правила игры, предложенные господином Вельзендом. Минотавр появлялся только тогда, когда я достигал вершины совершенства.
У стены стояла скамейка. На ней сидел молодой человек. Он встал при моем приближении. Приглядевшись, я узнал Леву Цвика. Я ожидал увидеть кого угодно, но только не его. Но Лева Цвик был менее опасен, чем грозный Минотавр. Я очень обрадовался своей реакции – его я больше не боялся. В следующее мгновение на моем лице родилась счастливая улыбка: уверенной походкой я подошел к Леве Цвику и крепко стиснул его руку.
– Как вам живется на воле? – живо спросил я.
– У нас все нормально. Вот экзамены сдаем, – бодро ответил Цвик.
 
– И, тем не менее, ты выкроил время для нашей встречи. Я бы сказал незабываемой встречи.
– Почему незабываемой? – усмехнулся Цвик.
– Потому что я стал другим человеком. Ты видел этого врача? Это – гений!
– Но лучше с этим гением больше не встречаться.
– Помнишь, как мы пили шампанское за свободу слова!
– После чего мы стали друзьями. Леня Петухов, Юра Пых, ты и я.
– Ты говоришь в прошедшем времени. Сдаваться я не собираюсь.
– А я думал, что ты возьмешь академический отпуск.
– Ребята знают, почему я здесь?
– Леня Петухов знает. Он предлагает тебе свою помощь.
– Фантастика! И ты веришь, что мне удастся наверстать упущенное?
– Конечно, верю, – убежденно произнес Лева Цвик, скорее, для того, чтобы подбодрить меня в эту минуту. Собственно, если выздоровление пойдет такими стремительными темпами, ничто не может помешать мне сдать пропущенные экзамены. Эта мысль захватила меня настолько, что я перестал чувствовать себя скованно. И тут Лева достал из новенького дипломата толстую книгу в синем глянцевом переплете и протянул ее мне.
– Что это? – с восхищением спросил я, разглядывая дорогую книгу. То была книга Жана Эффеля «Сотворение мира» с его изумительными рисунками.
– На память о нашей встрече, – лукаво улыбнулся Цвик.
– Совсем, как в старые добрые времена, – звонко рассмеялся я. Мы еще долго непринужденно говорили с Левой, и я не чувствовал больше над собой его превосходства. Я перестал быть серой мышью, став талантливым и обаятельным молодым человеком. Когда Сергей Иванович зашел за мной, ему было, чему порадоваться за своего пациента.
Очутившись в своей палате, я первым делом раскрыл подаренную книгу. На титульном листе было написано ровным мальчишеским почерком: «Виктору просто так. Лева».
Я несколько раз перечитал эту надпись, и слезы радости полились из моих глаз. Уткнувшись в подушку, я беззвучно заплакал. Я не думал, что Лева Цвик и Леня Петухов отнесутся ко мне с таким дружеским участием. Успокоившись, я попытался разобраться в своих эмоциях.
Определенно, Верендягин сыграл со мной жестокую шутку, рассказав байку о душевнобольных. Да, я получил жесточайший удар по своей психике. Но затем произошло то, что и должно было произойти с молодым крепким организмом. Мое сознание справилось с наплывом новой информации. Благодаря чему Сергей Иванович всего за одну минуту сделал меня совершенно здоровым человеком.
Находясь в приподнятом настроении, я не думал, что его методика может мне когда-нибудь пригодиться. Но на всякий случай ее запомнил. А на другой день Верендягин выписал меня из клиники, обняв на прощание.
Я вышел на пятнадцатую линию в ясный морозный день и, не торопясь, направился домой. Я не знал, что меня ждет в потемках лабиринта, именуемым жизнью. Но то, что сделал для меня Сергей Иванович, буду помнить до конца дней.
И вот его не стало. А мне было необходимо увидеться с ним.
Происходящее со мной, я не считал болезнью. Я успешно прошел первый круг Ада. Сил и веры в себя у меня было предостаточно. Я знал, что надо делать и как вести себя дальше. Меня окрыляла любовь настоящей женщины, делающая меня непобедимым. Поэтому я решил не посвящать Верочку Клюге в свои проблемы. Но то ли писательский зуд проснулся во мне, или это был зов предков, среди которых было много писателей, поэтов и ученых, – оставшись без мудрой поддержки Сергея Ивановича, я решил коротко записывать свои интересные мысли в ежедневник. Так я начал вести дневник, не думая, что его могут прочитать Верочкины родители.
 
Глава одиннадцатая
 
Дневник
 
Давно это было. Ценные записи того периода, как и сам дневник, были утеряны или сохранились лишь короткими отрывками. Поэтому точных дат я ставить не буду.
Итак, сегодня ночью произошло мое любовное свидание с Верочкой Клюге.
А утром, точнее в двенадцать часов дня в моей голове началось сильное сверление, результатом которого было рождение моего «Я» с голосом пятилетнего ребенка. Так впервые в жизни у меня появился спор с самим собой. Но этот внутренний диалог неустойчив, мое «Я» отвечает на вопросы растянуто, нараспев или, ссылаясь на усталость, надолго замолкает.