Не друг (СИ)

— Ааа… - я вскрикнула и отшатнулась, но чудовищные по силе объятия обрушились с неумолимостью движущегося локомотива.
Пальцы запутались в волосах на затылке и грубо потянули пряди вниз, заставляя меня поднять лицо вверх, и сухие губы накрыли мои, с пугающим рыком поглощая испуганный вскрик.
Я поверить не могла — Никита меня целовал. И не в шутку, как тогда, в седьмом классе, когда мы пытались учиться целоваться на персиках и ржали во весь голос, распугивая голубей под окном нашей кухни, а по-настоящему.
Я даже не знала, можно ли это назвать поцелуем… Мой московский жених Антон начал меня целовать пару недель назад и это было… по-другому. Он целовал аккуратно, словно боясь напугать или навредить, а когда его накрывала страсть, поцелуи становились слюнявыми и неприятными. Да ещё язык этот..
Никита же целовал беспощадно и бескомпромиссно, совершенно по-собственически врываясь в мой рот языком, сминая губы и жадно выпивая каждый болезненный стон. Его жёсткая щетина натирала чувствительную кожу, руки твердо удерживали в нужном ему положении, и у меня не было ни малейшего шанса помешать ему творить это со мной.
Я не могла двигаться, не могла плакать и, тем более, кричать. Все, что он мне оставил — это редкие глотки воздуха и слабое беспомощное хныканье в моменты, когда он на секунду отрывался от меня, смотрел черным пьяным взглядом и опять обрушивался на измученные губы.
Я совсем ослабла от недостатка воздуха и дикого стресса, и обмякла, не в силах больше сопротивляться и находиться в таком напряжении. Перед глазами поплыли темные прозрачные круги, тело налилось противной тяжестью и я повисла в горячих объятиях.
Никита сразу отстранился, придержал меня за плечи, посмотрел в потухшие заплаканные глаза и тяжело выдохнул, после чего подхватил под бедра и пошел со мной на руках по коридору. 
В спальню.
* * *
— Не делай этого.. — Очередной короткий всплеск борьбы сменился чувством безысходности и невероятной усталости.
Я уронила руки на постель и отвернула голову в сторону, чтобы не видеть дикий взгляд моего незнакомого друга. Ему это не понравилось и жёсткие пальцы вернули мой подбородок в прежнее положение. Он хотел смотреть в глаза.
А я хотела умереть и не чувствовать этих прикосновений. 
Не знаю, что произошло с Никитой, но вел он себя как зверь. Голодный, жадный, подверженный только животному инстинкту. Его руки гладили и трогали меня, губы оставляли болезненные засосы на шее и верхней части груди, глаза пылали восторженно, но твердо, и я с каждой секундой все больше убеждалась — не отпустит.
То, что мое сопротивление лишь сильнее раззадоривает его, я поняла сразу, но просто лежать и позволять ему делать это с собой я не могла, поэтому противостояла так долго, на сколько хватило сил, вызывая своим барахтаньем глухое рычание обезумевшего Никиты.
Прикосновение между ног мобилизовало крохи энергии в обессилевшем теле и я вскинулась, пытаясь сбросить с себя неподъемное как камень тело моего теперь уже бывшего друга.
Никита уперся горячей щекой мне в висок и замер, опаляя шумным дыханием ухо. Его пальцы продолжили поглаживать плоть под хлопковой тканью, а я дрожала и опять плакала, наверное в тысячный раз за этот жуткий бесконечный вечер.
— Никит, как ты можешь так поступать со мной… Мы же… Ты же… Я никогда тебя не прощу..
На Никиту мои слова подействовали слабо. Ещё один взгляд наполненный темным водоворотом немыслимых эмоций, сожаления и непонятной боли, еле слышное "Прости" и новый поцелуй, одновременно с которым мужская ладонь настойчиво проползла под тугую кромку белья и я почувствовала прикосновение шершавых подушечек пальцев к самому нежному месту.
Бедра инстинктивно сжались, но палец лишь проник глубже, задевая чувствительную точку и заставляя меня бессильно рыдать и извиваться.
Когда Никита сорвал с меня белье, я мысленно поставила крест на своей жизни и попрощалась со всеми родными и дорогими мне людьми. Не знаю, что именно я сделаю, но жить после такого я просто не смогу. У каждого человека есть свой предел и в эту самую секунду наступил мой.
 
Вместе с принятием своей судьбы пришло и полнейшее безразличие к телу. Я перестала сопротивляться и замерла, продолжая только мелко вздрагивать от непривычных грубых прикосновений к местам, которые до этого никогда такого не ощущали. 
Никита продолжал с жадностью оголодавшего безумца целовать мое тело, спускаясь болезненными укусами-засосами от груди к животу и еще ниже — к бедрам. Я только прикрыла глаза и сильнее закусила нижнюю губу, когда горячее дыхание опалило низ живота. Никита уже не просто тяжело дышал — он стонал и рычал, с упоением вжимаясь лицом в нежную кожу, царапая меня щетиной и заново начиная пугать звериной несдержанностью.
А я, превозмогая страх и отвращение, заставляла себя лежать смирно и мысленно твердила: "Это всего лишь тело. До моей души ему не добраться".
Я настолько погрузилась в эту своеобразную медитацию, что не сразу заметила благословенную паузу — Никита прекратил истязать меня болезненными поцелуями, поднялся выше и с непонятным выражением посмотрел в отрешенное лицо. Не знаю, что он увидел в моих пустых глазах и учуял в поверхностном дыхании, но с его губ сорвался настоящий волчий вой, заставивший меня встрепенуться от неожиданности и дернуться, оставляя на руках Никиты новые кровавые полосы от ногтей. Тоскливый вой сменился рычанием и Никита с силой вонзил зубы мне в шею. Я захрипела, не имея возможности даже закричать от боли. Распластанная на кровати, придавленная неподъемным телом, с зафиксированной в одном положении головой, я сама себе напоминала сломанную куклу, которой играет полоумный маньяк и у меня не было никакой уверенности, что я останусь живой после его игр. Успокаивало только одно, если это слово вообще можно было применить к ситуации, — Никита больше не делал попыток трогать меня между ног.
Зато он постоянно извинялся.
Прокусывая кожу на шее — извинялся. 
Сжимая в чудовищных по силе объятиях и оставляя синяки по всему телу — извинялся.
Рыча в ухо и вжимаясь всем телом, словно собираясь слепить из нас одно целое, — извинялся.
А после, когда я, растеряв все физические и моральные силы, лежала и не могла нормально дышать от боли, охватившей все тело, он вдруг заплакал.
Смотрел на меня черными с красноватым отливом глазами, гладил большими ладонями по плечам, растерянно кривился и не мог сдержать слез.
— Настя… Насть… прости! — Никита скатился с кровати и забегал по комнате, то спотыкаясь, то останавливаясь и хватая в руки предметы обстановки. — Боже, что со мной происходит?! Что это? Настя!
Я свернулась в клубок на кровати, укуталась в лёгкое одеяло и тихо плакала, не обращая внимания на сошедшего с ума бывшего друга. Мне уже было все равно.
Его слова долетали до меня словно через толстый слой ваты. Ватой была наполнена и моя голова, и руки, и ноги.
Я не хотела и не могла двигаться и все, на что я была способна — это свернуться и больше не шевелиться. Никогда.
Зато Никита не мог остановиться и продолжал метаться по маленькой комнате, ругаться и даже кричать.
Это было странно, но мой наполовину парализованный произошедшим мозг отмечал, что привычный Никита вернулся. Он был напуган и растерян, но это был несомненно он, а не тот чужак, чей холодный темный взгляд проникал мне в душу и заставлял смотреть на себя, пока он истязал моё тело.
— Настя… — Возле головы появилась аптечка. — Дай посмотрю шею. Пожалуйста, Насть..
— Уходи.. — Губы почти не слушались, но Никита меня услышал.
— Я не уйду. Давай, … нужно обработать. Так сильно пахнет кровью… Ну же … я посмотрю.
Я застонала, когда Никита осторожно повернул меня и прижал к ране на шее кусок влажного бинта, а потом и вовсе попытался откинуть одеяло и протереть меня всю смоченным в теплой воде полотенцем, но встретил такой отпор с моей стороны, что хоть и с неохотой, но отступил.