Вульф (ЛП)

— Чего ты хочешь, маленькая колибри? — Я играю с ней, и с ее губ срывается разочарованный стон. — Скажи, чего ты хочешь. Ты хочешь кончить от моих пальцев?
— Да. — Отвечает она, посылая еще один разряд электричества в мой член.
— Тогда попроси, используй этот умный ротик.
— Я хочу кончить. Ты позволишь мне? — робко шепчет она. Это звучит как мольба.
Черт, сладкая покорность этой женщины была создана для меня.
— Если я позволю тебе использовать меня, лучше сделай это правильно… сделай все как надо, — приказываю я, продолжая трахать ее пальцами.
Я отпускаю ее запястья, которые держал над ее головой, и она не колеблется ни секунды. Ее руки скользят под мою рубашку к пояснице. От прикосновения ее мягких, теплых пальцев к моей коже по телу пробегает огонь. Я не останавливаюсь, не даю ей никакой передышки, вжимая все глубже в книжную полку. Как только я чувствую, что ее тугая киска сжимается вокруг моих пальцев, а ногти впиваются в мою плоть, я вытаскиваю пальцы сильно шлепаю по ее клитору, а затем ласкаю его.
Я подталкиваю Бринли к этому краю, когда снова ввожу в нее три пальца, ее ноги начинают дрожать, и я почти кончаю, как гребаный школьник, от звуков, которые она издает.
Она отпускает меня и вскрикивает, когда оргазм накрывает ее.
— Вульф, о боже мой! — Бринли стонет и вздрагивает, отпуская меня. Я держу ее, когда ее ноги подгибаются, и влага стекает по моей руке.
Ее дыхание замедляется, а стоны становятся тише. Я вынимаю из нее пальцы и скольжу ими по ее клитору. Она вздрагивает, такая чувствительная, такая безвольная в моих руках. Поднеся пальцы к губам, я облизываю их один за другим, а потом возвращаюсь за добавкой. Она такая чертовски сладкая, я хочу все до последней капли. Я снова поднимаю руку и размазываю ее возбуждение по губам, подбородку, маленькой ямочке, и, не задумываясь, облизываю ее, пробуя на вкус.
Господи, мне кажется, что я не могу насытиться ею. Я смачиваю ее пухлые губы.
— Попробуй, — приказываю я, просто желая посмотреть, как она открывает себя. Бринли облизывает губы, и ее глаза закрываются. Остатки самообладания, которые я сохраняю, начинают таять, когда она снова проводит языком по губам, и меня переполняет желание поцеловать ее.
— През, мне чертовски жаль, но ты должен это увидеть. Сейчас же. — Я слышу голос Джейка за дверью, когда он колотит кулаком в мою дверь.
Джейк никогда бы не пришел в мое личное пространство, если бы ситуация не была критической, но я все равно готов пустить ему пулю в лоб, несмотря ни на что.
Бринли на несколько секунд замирает в моих руках. Я смотрю на нее сверху вниз, постепенно трезвея от пьянящего воздуха, который висит между нами.
— Когда я заставляю тебя кончить, я — твой бог. Единственное имя, которое ты выкрикиваешь, — мое. Запомни это для следующего раза, — говорю я.
— С-следующего раза? — начинает она, и я касаюсь ее губ, заставляя замолчать.
— Оставайся здесь.
Она смотрит на меня широко раскрытыми глазами, и я снова чувствую исходящее от нее притяжение, как будто она пытается заглянуть мне в душу. Это не то место, куда она хочет попасть.
Я ничего не говорю, просто стягиваю с кровати свой жилет и оставляю ее обнаженной посреди моей комнаты, сладкий аромат ее киски все еще покрывает мои пальцы и вкусовые рецепторы. Не оглядываясь, я открываю дверь и запираю за собой.
— Лучше бы это был гребаный вопрос жизни или смерти, — говорю я Джейку, и я никогда не был серьезнее.
Глава 12
Габриэль
Я натягиваю одеяло на голову, чтобы заглушить шум. Снова что-то ломается, мама снова плачет. Я начинаю напевать про себя песню, которой меня научила мама, — «Отель Калифорния», снова и снова.
— Пой это про себя, когда слышишь, что он злится. Закрой глаза, и все скоро закончится, маленький воин, — говорила она мне.
На заднем плане все еще слышны звуки вечеринки, крики людей, почему они не остановят его? Почему они не защитят ее? Я слышу тошнотворный звук удара его кулака по лицу мамы.
  
— Ты позволила ему смотреть на тебя? На то, что принадлежит мне?
— Нет, я не позволяла, Шеймус. — Еще один удар.
— Не ври мне, сука. — Я слышу сердитый голос отца. Тот самый, по которому я понимаю, что маме будет больно. Я зажмуриваю глаза и пою громче, но это не заглушает их.
Мама падает на деревянный пол, и я вижу, как она смотрит на меня, она улыбается, один ее глаз уже заплыл.
— Все хорошо. Закрой глаза. Пой, малыш, — хрипит она.
И тут я вижу, как он забирается на нее сверху, и прежде чем я успеваю остановиться, я выползаю из-под кровати и закрываю ее собой. Мне никогда не было так страшно.
Я смотрю на него, может быть, он ударит меня несколько раз, прежде чем продолжит избивать ее.
Кулак отца поднимается, но его взгляд пуст, когда он смотрит на меня, как будто он смотрит сквозь меня. Дверь открывается, и входит мой дядя.
— Хватит, Свитч. — Низкий голос дяди эхом разносится по комнате. Он использует прозвище моего отца.
Отец опускает кулак. Я стараюсь не плакать, радуясь, что мой дядя здесь. Папа всегда слушает моего дядю. Он ухмыляется мне, и мне хочется быть сильным. Достаточно сильным, чтобы причинить ему боль. Я изо всех сил стараюсь не плакать. Если я заплачу, он ударит меня. Как бы я хотел заставить его истекать кровью, как он заставляет истекать кровью ее.
— У тебя будет шанс, маленький волчонок, — говорит мне дядя, словно читая мои мысли.
Я знаю, что он босс. Они называют его Президентом. Мой отец — вице-президент. Я оглядываюсь на дядю, когда мой отец отрывается от мамы и потрясает окровавленным кулаком.
— Стейси, — зовет дядя мою тетю. — Иди, помоги Терезе привести себя в порядок.
— Она позволяла Танку пялиться на ее задницу, — оправдывается папа, но дядя, не теряя ни секунды, бьет папу по лицу, и из его губ хлещет кровь.
— Ты можешь дать ей по заднице, но не избить до потери сознания. Возьми себя в руки, мать твою. — Мой дядя — единственный человек на земле, который страшнее отца, но я знаю, что он никогда не причинит мне вреда. Кровь течет по подбородку отца. Это делает меня… счастливым.
Я улыбаюсь, и в ту же секунду отец ловит мой взгляд. Он бросается ко мне и сжимает в кулаке мою пижамную рубашку.
Я вскрикиваю.
— Однажды ты станешь достаточно взрослым, и я смогу стереть эту ухмылку с твоего лица, маленький засранец.
Моя улыбка исчезает. Он всегда угрожает мне, когда напьется.
Я могу думать только о том, что, когда этот день настанет, я буду готов.
— Воин, — говорит моя мать, опуская свою руку поверх моей рядом. — Гейб. Мой маленький воин.
Я сижу в холодном поту и потираю глаза основаниями ладоней. 5:45 утра. Прошло двадцать четыре года, а мне все еще снится та ночь, когда я поклялся заставить отца страдать. Эти сны повторяются, как и тот день, когда я наблюдал, как жизнь уходит из ее глаз — и все из-за него.
За окном раздаются раскаты грома. На улице кромешная тьма, а я все еще нахожусь в церкви со своими людьми, похоже, что солнце еще не взошло. Я стряхиваю с себя сон и вижу, что Мейсон и Робби спят, сидя на диване напротив меня. Кай бодрствует за столом, просматривая записи с камер наблюдения на конспиративной квартире «Адептов Греха» и попивая кофе из бумажного стаканчика.
Мы дежурили посменно, чередуя бдение и сон. Прошлой ночью мы выяснили, что они решили перевезти Гатора из убежища после того, как обнаружили нас вчера в Лейкшоре. Часть наших людей дежурит на месте, а мы остаемся здесь, наблюдая за камерами, готовые действовать, если они попытаются это сделать. Кроме того, Кай закончил циклическую запись, которая будет запущена на их камерах, когда сегодня ровно в полдень мы отправимся забрать его. Как бы ни была велика опасность, в которой, по их мнению, он находится, мы делаем ставку на то, что его охране нужно еженедельно мочить свой член.