200 дней на юг: автостопом из Москвы в южную Африку

Пароходы на Луанду ходили каждый день, но расписание и методы проезда остались мне неведомы. Оставалось полагаться на удачу и на всегда правильную последовательность событий. Порт был окружён высоким забором; в воротах была приоткрыта узкая щель, куда пытались просочиться сотни ангольцев с корзинами, детьми и инвалидами на руках. Восемь полицейских, побивая людей дубинками, строили эту толпу в цивилизованную очередь, попутно проверяя билеты. Билет покупался заранее неизвестно где и стоил непонятно сколько. Как читатель и я уже поняли, это и были люди, желающие попасть в Луанду.
Моего спутника, англоговорящего ангольца, ехавшего на другом грузовике с прицепом, здесь не было — возможно, он добрался до Лобито в ночь и уже уплыл в Луанду на другом пароходе. Я пристроился в хвост толпы-очереди, попутно размышляя, что мне показать вместо билета.
Пока очередь шла, я достал из рюкзака свою папку с бумагами и нашёл там два билетозаменителя: справку АВП о путешествии вокруг света и вырезку из газеты "Moscow Times" с моей фотографией. Оба этих документа были на английском языке, которого здесь никто не знал, — но иных не имелось. Я взял в руки паспорт и справку АВП, засунул в карман газету и стал дожидаться событий.
Толпа конвульсивно, рывками, всасывалась в узкую горловину ворот; люди, по которым попали резиновые дубинки полицейских, что-то кричали на непонятных мне языках; маленькие дети плакали на плечах родителей; потные руки сжимали мятые билеты, на одном из которых я уголком глаза прочитал цену — 600 кванза ($30). Толпа, уже сформировавшаяся и сзади меня и облепившая меня со всех сторон, подтолкнула меня ко входу, и я в момент замешательства одного из полицейских был пропихнут внутрь порта. Люди один за другим входили в какое-то здание (там, как оказалось, обыскивали), потом выходили из него и проходили по трапу на некий пароход. У трапа стоял представитель власти, который тоже, вероятно, что-то проверял. Я показал ему паспорт и справку, и он, увлёкшись рассматриванием сего, даже позабыл спросить билет.
Пароход был уже переполнен. Толпы ангольцев и анголянок, их дети, частью здоровые, частью какие-то хромые, пьяные солдаты, ползающие по полу инвалиды, ящики, корзины и коробки — всё это наполняло и сидяче-стоячий салон, и палубу. Чтобы не привлекать излишнее внимание, я забрался в салон и притворился изучающим Библию (на самом деле мне было не до этого, так как пот лил с меня просто ручьями, кондиционеров не было).
Через некоторое время в салоне появилось некое начальство и устремилось ко мне. Я был единственным белым человеком, и привлекал всеобщее внимание, хотя старался не делать этого.
— Покажите паспорт!
Я показал. Ангольская виза в последний день её действия удовлетворила сего иммиграционного чиновника, но он хотел видеть и билет.
— Там, на входе, такая давка, — объяснил я жестами, — что билет просто измялся и исчез! Был билет, и нет билета…
…Вскоре пароход отошёл от лобитского причала, направляясь в столичный город Луанду. Наука победит!
На пароходе
Ангольский пароход был переполнен людьми. Питьевой воды не наблюдалось, равно как и туалетов. Люди отправляли свои естественные надобности за борт. Богатые ангольцы стояли в очереди за баночным пивом, пользуясь счастливой возможностью напиться всего за $1 (цена 330-граммовой баночки). Продавец пива с большой пачкой мятых кванз и долларов не успевал отсчитывать сдачу. Американские доллары принимались здесь как равноправное платёжное средство, но курс разных купюр был различен — 1 доллар стоил 15 кванза, но 100 долларов — уже 2000 кванза.
Я вышел на палубу. На ней, среди коробок и мешков, весело гоготали ангольские пьяные солдаты. Увидев меня, они захотели подружиться со мною. Минут двадцать я посвятил общению с сими молодыми людьми, не знающими никаких слов по-английски, кроме "Excuse me" ("извините"). Вокруг деловито ползали инвалиды-безногие, а также с недействующими тонкими ногами. Тонконогость почему-то часто встречается в Африке. Такие люди одевают шлёпанцы на руки, а две тонкие, безжизненные ноги впихивают в третий шлёпанец, и так перемещаются, на трёх точках. Верхняя половина тела у таких людей очень хорошо развита. Хватаясь мощными руками за предметы, они могут очень быстро с пола залезать на столы и на другие поверхности.
  
— Мы тоже хотим поехать в Россию! — смеялись по-португальски пьяные солдаты.
— Давайте, добивайте Унту и поезжайте к нам! — отвечал я по-русски.
Дружный гогот (слово "Унита" они понимают на всех языках.)
— Может, дашь нам 20 кванза на пиво?
— Не дам!
Опять дружный гогот.
Когда мне уже надоели пьяные солдаты и инвалиды, с верхней палубы, на которую никого не пускали, спустился негр, который оказался русскоговорящим. Оказалось, он — шкипер этого парохода — учился в далёкие годы в Одессе; да и капитан оказался тоже "русским", учился в Баку, а звали его Тимофей.
— Теперь у вас тоже непорядок, — поделились они своим политическим мнением, — не надо было сразу всё отпускать, а постепенно, постепенно! Как на Кубе, или вот в Северной Корее, или в Китае. Постепенно свободу надо давать, а не сразу, а то непорядок получается! Вот и у нас тоже всё, видишь как. А в России есть хорошие пароходы, вот бы сюда их, чтобы быстро — туда-сюда!
Вспоминая величие державы СССР, шкипер отправился показывать мне секреты парохода, доступные лишь посвящённым.
На самом нижнем этаже судна, среди полутёмных, обшарпанных коридоров и гнилых переборок, находился туалет, полный воды по щиколотку. Является ли эта вода туалетной или забортной, проникшей в пароход сквозь щели — осталось неизвестным. Туалет закрывался на замок и мог быть использован только членами команды или мной. Другое секретное заведение — кухня — снабдило меня живительной пресной водою. Проведя меня по этим секретным местам, шкипер привёл меня на самую верхнюю палубу (вход на неё охраняли полицейские, трезвые и многочисленные). На верхней палубе, на её грязном полу, уже возлежало человек пятнадцать "блатных", к коим присоединился и я. В других местах парохода было не до лежания.
Пароход, урча, двигался на север в сторону Луанды. Пассажиры регулярно блевали за борт. Радуясь тому, что даже в случае аварии парохода я погружусь в море одним из последних, я заснул. Путешествие по Анголе продолжалось.
3 февраля, суббота. С просроченной визой в столице Анголы
Всего за сутки старый пароход сей преодолел 500 километров по морю. Утро; мы подплываем к Луанде.
Шкипер, разбудив меня, предложил мне помыться и мы спустились в уже посещённый мною накануне мокрый туалет. На сей раз он был полон людей. Внутри, в помещении размером с обычный московский туалет, прыгали четверо абсолютно голых ангольцев, которые намыливали друг друга и по очереди подставлялись под кран. Это была помывка членов команды. Теперь я понял происхождение воды на полу туалета. Я быстро помылся тоже, и вовремя: помещение уже закрывали.
…В широкой, красивой бухте Луанды стояли многочисленные пароходы. Набережная обросла высотными зданиями, этажей по 10–20 было в них. Справа, вдоль длинной песчанной косы, протянулись пляжи. Столица великой Анголы показалась не так бедна и бомжова, как я предполагал. По сравнению с Аддис-Абебой и Хартумом это просто Нью-Йорк какой-то!
Пароход долго швартовался; люди вытаскивали свои тюки и детей; инвалиды тоже бодро прыгали на руках к выходу. Попрощавшись с капитаном и шкипером, я покинул судно сие.
Пассажиры шли по порту куда-то, где был выход. Выход имел вид тоннеля, в котором стояло несколько полицейских, вглядываясь в толпу. Время от времени они выцепляли кого-то из толпы — это напомнило мне Москву. Выцепили и меня.
Я показал им содержимое моего рюкзака, паспорт с уже просроченной визой, но что- то им не понравилось, и меня перевели к другому полицейскому. Тот был более важным — не стоял в проходе, а сидел в будке за столом. Он тоже чем-то смутился и не хотел меня пускать в город, но в чём проблема — не говорил. Рядом стоял мешок с батонами; я попросил один; он дал. Вскоре меня отвели в какое-то здание рядом, где, на четвёртом этаже, сидел за столом и ворошил бумаги ещё более важный начальник. Все говорили только по-португальски.