Запретный рай

— Так, — офицер отложил перо, — а она не могла сама с ним бежать?
— Вы допускаете такое?!
— Судя по вашему описанию, этот вождь вполне мог ее соблазнить.
— Я в это не верю, — отрезал Рене, — Эмили очень разумная девушка.
— А это кто? — поинтересовался Тайль, кивнув на Моану. — Ваша вахине [4]?
— Это дочь вождя Лоа, та самая девушка, которую Атеа бросил в день свадьбы.
— Неужели? Такую красавицу?! Я бы никогда этого не сделал. Она понимает наш язык?
— Немного. Думаю, она уловила суть разговора.
— Передайте ей, что я восхищен ее красотой. Значит, теперь она одинока?
— Дочери вождей блюдут себя, капитан. Думаю, у вас нет никаких шансов, — несколько раздраженно произнес Рене.
Он прекрасно знал, что каждый белый на острове живет с полинезийкой, а иногда и не с одной. То, что у островитян брак не закреплялся никаким гражданским или церковным актом, вполне устраивало французов, и они великодушно величали своих временных подруг женами.
На самом деле о таких женщинах можно было только мечтать: они не требовали ни особого внимания, ни подарков, ни денег, ни комплиментов, вдобавок одаривали мужчин ничем не скованной чувственностью.
— Жаль, — заметил Морис Тайль и сказал: — Я подумаю, чем вам помочь. Будет лучше, мсье Марен, если вы придете завтра, скажем, в это же время. К сожалению, гостиниц здесь нет, но я бы посоветовал вам остановиться у отца Гюильмара. Он весьма радушный человек; я объясню, как его найти.
Когда они вышли на улицу, Моана спросила:
— Что тебе сказал этот белый? Я не все поняла.
— Что он постарается нам помочь. А еще он восхищался твоей красотой, — ответил Рене и добавил: — Будь осторожна с белыми мужчинами. Им нельзя верить.
— Я могу за себя постоять, — твердо произнесла Моана.
Рене невольно любовался ею. Этой девушке была присуща та мягкая грация и поразительная свобода движений, какой не увидишь у европеек. Ее спокойное открытое лицо редко омрачалось заботой или тревогой. Впрочем так было недавно. Теперь же ее беспрестанно грызли какие-то мысли, отчего взор прекрасных карих глаз словно заволокло грозовыми тучами.
Забрав Тауи, они отправились к священнику.
Отец Гюильмар сразу понравился Рене. Линии его лба были чисты и благородны, взгляд казался удивительно проникновенным, а в уголках губ затаилось что-то горестное. Услыхав имя посетителя, он вздрогнул всем телом.
— Совсем недавно ко мне заходила ваша дочь!
— Эмили?! Не может быть! Она на Хива-Оа!
— Ошибаетесь. Она на Нуку-Хива.
— Как она здесь оказалась?! Она обратилась к вам за помощью?!
— Нет, — ответил священник и пригласил: — Садитесь. — А когда Рене сел, нашарил на полке небольшую жестянку и спросил: — Хотите чаю? Я берегу его, как иной берег бы крупицы золота.
— Благодарю вас… Святой отец, умоляю, не тяните! Что с Эмили?! Как мне ее найти?!
— К сожалению, я не спросил, где она, то есть… они остановились.
— Они?
Отец Гюильмар смотрел на Рене в упор.
— Что вам известно о вашей дочери?
— Эмили похитил Атеа, вождь с острова Хива-Оа.
— К сожалению, это не совсем так. Судя по всему, она уехала с ним добровольно. — Священник присел к столу. — Что предложить вашим спутникам? Тоже чаю?
— Лучше кокосового молока, если у вас найдется.
— Да, — сказал отец Гюильмар и позвал: — Сесилия! — Из соседнего помещения вышла женщина лет тридцати с широким плоским носом, очень полными губами и непроницаемым взглядом черных глаз. Ее цветастое покрывало было скромно повязано поверх груди, а на обвивавшей шею цепочке висел большой крест. — Сесилия, отведи этих молодых людей на кухню и накорми.
Рассказ священника длился недолго. В конце он сказал:
— Я предлагал вашей дочери помощь, обещал отпущение любых грехов, умолял ее одуматься — все напрасно! Она повернулась и ушла.
В глазах Рене заблестели слезы. Пальцы теребили потертый кожаный пояс.
— Как она выглядела?
— Растрепанные волосы, босые ноги, обгоревшая кожа, линялое платье. Похоже, ее нисколько не удручал собственный вид. Она думала только об этом полинезийце.
  
Обхватив голову руками, Рене принялся раскачиваться на стуле.
— Я не понимаю, ничего не понимаю. Я думал, что хорошо знаю дочь, я считал вождя Лоа своим другом; этот молодой человек, Атеа, понравился мне своей дальновидностью и упорством; мне казалось, я без труда угадываю помыслы островитян.
Отец Гюильмар вздохнул.
— Мсье Марен, я живу здесь много лет и каждый день вижу этих людей, но так и не стал частью их жизни. Я учу их преодолевать животные инстинкты и следовать зову души, но все напрасно. В их языке нет слова «работать», зато есть десятки названий для… сами понимаете чего.
— Вы полагаете, это уже произошло с Эмили?
— Трудно сказать. Не удивлюсь, если да.
Рене вскочил и ударил кулаком по столу.
— Если этот дикарь посмел обесчестить мою дочь, я его убью!
— Мадемуазель Марен утверждала, что вы очень хорошо относитесь к полинезийцам. Похоже, она считала, что вы не станете возражать против этого брака, — заметил отец Гюильмар, на что Рене ответил:
— Вероятно, она сошла с ума.
Покинув дом священника, Рене решил вернуться к Морису Тайлю. По дороге он сказал Моане:
— Атеа забрал с собой Эмили, чтобы жениться на ней. Она приходила к священнику, дабы тот совершил обряд по обычаям белых.
К его изумлению, туземка приняла это известие совершенно спокойно. Ее лицо осталось таким же твердым, и взгляд не затуманился гневом.
— Эмалаи не виновата, — промолвила она. — Это все мана Атеа. Перед ней никто не может устоять.
— Вы бы были прекрасной парой. Зачем ему понадобилась моя дочь! — в отчаянии воскликнул Рене.
— Я слышала, иные женщины отправляются на Нуку-Хива, чтобы затем родить детей от белых и снискать всеобщее уважение. Сын арики — божественный ребенок. Должно быть, Атеа хочет произвести на свет человека с такой маной, какой еще не видывал свет! — В тоне Моаны не было иронии, лишь странная задумчивость и легкая горечь.
К счастью, офицер был на месте, и Рене удалось встретиться с ним еще раз.
— Если они здесь, — сказал капитан, — это меняет дело. Остров не такой уж большой — мы их найдем. Заберем вашу дочь, а туземца отправим в тюрьму.
— Мне нелегко в этом признаваться, но, похоже, Эмили сбежала с ним по своей воле. В чем его можно обвинить в этом случае?
Морис Тайль задумался.
— В связи с белой женщиной. Я слышал, в Америке за это приговаривают к смертной казни!
— Речь идет о рабах, а Атеа — свободный. Кроме того, он арики, вождь. И его нельзя считать темнокожим. К тому же жители Маркизских островов — французские подданные.
— Вы правы. Это осложняет дело, — задумчиво произнес капитан и в сердцах добавил: — Всем известно, что наши мужчины живут с местными женщинами. Но чтобы белая девушка связалась с полинезийцем — такого еще не случалось! — И видя, что Рене совершенно убит, предложил: — Давайте для начала отыщем их, а после решим, как нам поступить.
Их тела сливались так естественно, как сливались бы потоки воды; Эмили доставляло удовольствие покоряться бесконечному и безудержному желанию Атеа. Теперь она понимала, что значит сродниться и душой, и плотью. Ей казалось удивительным, что мечту, оказывается, можно гладить, целовать, прижимать к себе.
Влюбленные отрывались друг от друга лишь затем, чтобы поесть, сходить к источнику или искупаться в море при лунном свете. Страсть пробуждалась и распускалась в теле Эмили под ласками Атеа, словно растение под жарким солнцем.
Молодой вождь был удивлен, узнав, что европейки устроены иначе, чем полинезийские девушки: те начинали испытывать наслаждение с первой же ночи, проведенной с мужчиной, и когда дело касалось плотской любви, не ведали запретов или стыда.
— Правда, что арики всегда берут себе несколько жен? — спросила Эмили.