Преданная (СИ)

– Здравствуйте, Вячеслав Евгеньевич, – чувствую себя бестолковейшей из дур, улыбаясь и бодро здороваясь.
– Здравствуйте, – он отвечает, делая шаг внутрь кабинета.
Взгляд мужчины оставляет меня в покое и проезжается по пространству вокруг. Я знаю, что визуальных изменений в кабинете он не найдет, но все равно волнуюсь дико. Прячу нервы под дурацкой улыбкой. Получив новый взгляд – сглатываю.
Мне хотелось бы промямлить что-то невнятное и выскочить, по-детски пригнувшись под рукой мужчины. Но…
Тарнавский закрывает дверь за спиной, вернувшись взглядом ко мне. И уже не отрывает.
Мы сегодня вдвоем в неформальном, но только я в коротких шортах и майке, а он во вполне приличных джинсах и тенниске.
Язычок дверного замка щелкает, становясь в паз, я смаргиваю, только это не помогает усмирить волнение.
Что врать, Юля? Думай, что будешь врать?!
– Снова бумага нужна?
Произнесенный пусть вполне спокойно, но с очевидной для меня издевкой вопрос как-то разом отбирает надежду.
Вместо внятного ответа – глупо смеюсь. Веду пальцами по столу, смотрю вокруг, но не на него.
От мелькнувшей в голове мысли тошно, но… Другие варианты есть, Юль? Нет.
Постараюсь… Отвлечь.
Тарнавский подобного поведения мне никогда не позволял, но я разворачиваюсь к судье лицом и опускаюсь ягодицами на угол его стол. Упираюсь ладонями, запрокидываю голову и смеюсь. Стараюсь красиво.
Открываю шею, втягиваю на всякий случай живот, встряхиваю головой, позволяя волосам рассыпаться по спине и плечам прежде, чем опустить.
Я же ему нравлюсь, правильно? Пусть бы, как все мужики, клюнул.
– Да я зарядное на работе забыла. Приехала. А потом вспомнить не могла: у вас вазоны в кабинете стоят или нет…
Взмахиваю рукой себе за спину на окна. Ужасно стыдно за то, что творю сейчас. Вытаскиваю из задворок памяти все самое худшее, что успела отметить в поведении девочек-тпшек. Жеманство. Глупость. Наглость. Дерзость. Бесстыдство. Уверенность, что ничего им за это не будет…
Жаль только, сердце в курсе, что мне-то очень может быть. Вылетает. Но я его потом успокою. Если выйду живой, конечно.
– Как видишь, нет вазонов, – Тарнавский отвечает негромко, я кожей впитываю исходящие от него вибрации. Они поднимают волоски на теле и доставляют болезненные ощущения.
Мне снова нужно легкомысленно рассмеяться, пожимая плечами, но я торможу.
Следующая трель кокетливого ха-ха-ха немного напоминает карканье вороны.
Соберись, Юля! Давай…
Нельзя показывать ему, что мне некомфортно и страшно. Нельзя пытаться побыстрее сбегать. Это все очень палевно.
Нужно делать вид, что я на расслабленном.
Заставляю тело слушаться. Упираюсь ладонями в дерево и запрыгиваю глубже на стол. Ногу забрасываю на ногу. На грани истерики триумфую, видя, как Тарнавский следит за моим чертовски неловким (как самой кажется) в меру изящным движением.
Мужской взгляд поднимается от моей щиколотки выше. По телу до лица.
Возможно я внутренне перегрелась и мне уже мерещится, но кажется, что улавливаю волну мощной агрессии. Это плохо. Дыхание сбивается. Но убедиться в правоте не могу. Тарнавский тянется к губам кулаком. Прокашливается, когда отнимает – я вижу, что губы подрагивают в улыбке.
Он делает шаг. Я до боли стискиваю борты стола.
Еще один – стараюсь усмирить панику.
Улыбайся, Юля. Давай…
Судья подходит вплотную. Мои колени упираются в мужское бедро. В кабинете снова становится слишком жарко.
Меня бросает в пот то ли от его близости, то ли из-за вдруг прострелившего страха: а шкафчик-то я задвинула?
Прилагаю огромные усилия, чтобы не оглянуться. Спалю себя моментально.
Тарнавский смотрит мне в глаза. Я в ответ. Заметил ли метания – не знаю. Надеюсь, нет. В очередной раз взяв себя в руки, соблазнительно улыбаюсь.
На колена ложится ладонь. Усмиряю дрожь.
Он испытывает меня, несколько раз поглаживая. Ждет реакции, а во мне… Буря. Телу не отвратно, а душе – гадко от нас обоих.
Я – ничтожная крыса. Он – охеревший чинуша.
Я играю, он принимает за чистую монету. Пользуется.
 
Делает несколько поглаживаний, после чего его пальцы сильнее сжимаются. Едут выше от колена по бедру. Сбившееся дыхание вот сейчас он может воспринять, как поощрение.
Я улыбаюсь шире и позволяю снять ногу с ноги. Тарнавский разводит мои колени, вклинивается между.
В нос врезается концентрированный запах геля после бритья, туалетной воды и кондиционера для белья.
Я теряюсь. Приоткрываю губы и загипнотизированно уставляюсь сначала на переносицу, а потом ниже.
Он гладко выбрит. Ухожен. Я могу рассмотреть каждую пору. Черточку. Маленькие морщинки возле глаз и несколько горизонтальных полос на лбу, которые становятся более выраженными, когда удивляется.
Мужские ладони так и лежат на моих разведенных коленях, поглаживают. Его присутствие в моем личном пространстве действует нелогично: вытесняет все тревоги. Я даже ненадолго забываю, что он, как и Смолин, легко может меня размазать. Основания есть: я слишком много знаю. И слишком долго молчу.
Сглатываю. Выталкиваю взгляд от губ выше – к внимательным карим глазам.
– Так что забыла тут, Юль? – Тарнавский спрашивает тихо. Его глаза говорят о желании получить более правдоподобный ответ.
Ко мне возвращается волнение. Правду я не скажу. В каком ключе врать – очевидно. Тем более, это не совсем ложь. Только нам это ничего не даст.
Толкаю себя в спину. Фигурально. А в реальности выравниваю ее. Прогибаюсь, становясь ближе. Кладу руки на грудь мужчины. Сразу еду выше. Сжимаю плечи. Его ладони замирают на моих бедрах и тоже сжимают.
– Хотела картину убрать, – сбавляю голос до полушепота. Подаюсь вперед. Не уверена, что действую на него так уж гипнотически, но то, что он падок на женскую красоту – факт. Другое дело, что для меня это стоп, а не повод поучаствовать в дележке господина судьи.
Я блядунов не перевариваю. А он – блядун.
Смотрит на губы. Меня потряхивает.
Механически глажу плечи.
Придумываю на ходу:
– Думала увезу. Вы в понедельник придете – а ее уже нет. И Петрович не найдет.
Я заканчиваю, Тарнавский поднимает взгляд от губ к глазам. Происходящее разбивает мне сердце.
Я хотела бы, чтобы это происходило с нами, но иначе.
Чтобы он меня хотя бы немного уважал, а не по-скотски хотел. Чтобы я была единственной нужной ему девушкой, а не одной из череды.
– Я же сказал тебе ее не трогать, – слегка охрипший голос служит горьким доказательством того, что на судью мои чары действуют.
Руки мужчины ползут выше. Сжимаются на талии.
Его лицо становится на пару миллиметров ближе. Мое тоже. Я снова чувствую неожиданный всплеск угрозы. Он бьет из глаз и сжигает ресницы. Меня опаляет жаром и тут же отпускает.
Приближаюсь к его лицу еще. Рвет на части от смешанных эмоций.
– Я думала, вы будете рады. Покричите, но…
– Я не кричу.
Невпопад улыбаюсь. Да. Вы не кричите. Убьете меня просто, если правду узнаете.
А пока я глажу ваши плечи и смотрю на губы.
Пытаюсь не думать, вы сегодня ими уже кого-то целовали? Лену? Виту? Еще какую-то несчастную? Или мой поцелуй будет первым? Мне этого достаточно?
Большие пальцы Тарнавского приходят в движение – он поглаживает ими ребра. В его руках я чувствую себя хрупкой и беззащитной. Длины пальцев достаточно, чтобы сжать талию полностью. Он ненавязчиво прогибает в пояснице сильнее. Я позволяю.
Дыхание сбивается. Сдаюсь.
Подаюсь вперед. Он мажет губами по моим губам. Ведет носом по подбородку. Я откидываю голову. Под звуки тарабанящего о те самые ребра сердце пытаюсь увидеть – закрыла ящик или нет. Закрыла.
Хух.
Закрываю глаза и чувствую губы на шее.
Облегчение длится не больше пары мгновений, дальше – эмоции накрывают с головой.
Я мечтала бы просто наслаждаться его близостью, а не думать… Обо всем.