Позволь чуду случиться (СИ)

Я тоже немного выдохнула
— Ленарди, мне нужно домой. Понимаешь? — и для ясности потыкала в вверх, туда, где летала с шаром.
Он прислушивался к моим словам сначала серьёзно, потом стал слегка улыбаться.
— Фейо!
А дальше — новая череда гавкающих слов.
«Нет», — это было единственное, что я поняла изо всей тирады.
Тоска. Грязная, серая, беспросветная тоска. Отчаяние. Откровенный попадос.
Посмотрела на свои руки, что держали кружку. Мелко дрожат. Даже странно, что мелко. Тут бы биться в мощной истерике. Да только сил нет.
Прикрыла глаза.
Так, пока ясно очень мало, эмоции зашкаливают, а надо подумать. Где мой холодный разум? Не замечаю дрожи в теле, пустоты в голове, а звона — в ушах. Думаю.
Что я имею? Я в какой-то неопознанной дыре, и дыра эта глубокая и неприглядная. Что ещё? Да, ещё эта дыра небезопасная — погоня в лесу, предупредительный чирк по горлу, а потом наше с Жажей бегство по каким-то закоулкам.
Ещё что-то? Да. Ещё я не знаю языка, нахожусь здесь нелегально, потеряла кота и, скорее всего, не попаду на важную для меня встречу.
Меня заколотило, к горлу подкатили слёзы.
Я уткнулась лицом в ладони и попыталась снова воззвать к холодному разуму. Получилось плохо.
"Когда отказывает холодный разум, работай с эмоциями", — так говорила Лариса. И я представила себе ощущение, которое будет на душе, когда все проблемы решатся. Это… это будет … Это будет светлое, сияющее счастье, рядом — тот, кому я очень нужна, а на руках — мой кот, пушистый и тёплый. Я немного расслабилась и даже смогла улыбнуться. Вот так. Согреться в этих чувствах, впитать их в себя, поверить, что хорошее — впереди.
Выныривая из ощущения, запоминая его покрепче, я вдруг заметила странность: кот у меня лысый, откуда же ощущение пушистости?
«Не спорь с подсознанием, Зоя, — говорила мне в подобных случаях Лариса. — Просто расслабься и поверь. Образ держи в голове крепче».
И я отбросила сомнения, удерживая ощущение светлого счастья в душе, хорошего человека рядом и пушистого кота на руках. Вспомнила заветную формулу: не знаю как, но эта ситуация разрешится самым удивительным, невероятно чудесным способом. Верю!
И открыла глаза.
Удивилась тишине.
Пока я собирала мысли в кучу, мои сотрапезники, если их можно так назвать, о чём-то переговаривались. Ленарди — спокойно, убедительно и даже немного агрессивно, а малыш — недовольно, порой взвизгивая на высоких нотах.
А теперь оба молчали. Молчали и смотрели куда-то мимо меня, вниз и в сторону. Я повернулась туда же. И не сдержалась, заплакала.
От облегчения, от радости, от того, что увидела родное и знакомое существо в этом странном месте, где меня не понимали и где я ничего не понимала: в кухню заглядывал Кусимир.
Он высунул голову из-за дверного косяка и внимательно осматривал всё вокруг, активно двигая носом.
— Куся! — глотая слёзы, я подскочила к коту. Лавка громыхнула, стол противно взвизгнул, задетый бедром. — Иди ко мне!
Присела, схватила, обняла. Кот мякнул, высвобождая крыло, завозился в моих руках.
— Куся, Кусенька, — теребила я его за уши-локаторы, усаживаясь обратно к столу. — Где же ты гулял, котик? Никто тебя не обижал? Никто тебя не покусал?
Кусимир бросил на меня свой обычный взгляд: «Стукнутая, что ли?», и я, вытерев рукавом глаза, поднесла его лапу ближе к свету, потом повертела морду вправо-влево, рассматривая, нет ли кровавых следов.
— Сам кого-то сожрал? — уточнила, вглядываясь в выражение его морды.
Он жмурил выпуклые глаза, подёргивал ушами и принюхивался к столу, отчего его внезапное приобретение — крылья — уравновешивая, вытягивались назад, в противоположную сторону. А меня совершенно игнорировал. И стоило ли понимать, что он никого не загрыз, или что загрыз, но кого-то совершенно несущественного?
Розовые, перепончатые и такие же лысые, как и сам Кусимир, крылья росли из спины, из двух единственных пучков пуха по обеим сторонам от торчащих позвонков, прямо над лопатками. И я непроизвольно запускала пальцы в этот мягкий тёплый пух на спинке и гладила кожистые перепонки. Куся, что было не в его правилах, великодушно не возражал. А может, причина была в другом — он был голоден: поставил лапы на край, внимательно разнюхивал что-то на столе, кося по сторонам.
 
Я подняла счастливые глаза на сидевших передо мной парня и мальчика.
— Он кушать хочет! — сказала растроганно. — Видите, как принюхивается.
И пошевелила пальцами у своего носа. Оба — и парень, и мальчик — облокотясь локтями о стол, внимательно рассматривали моего кота. Жажа, то есть Ленарди, — с интересом, малыш — с неодобрением.
— Ням, ням, — показала пальцем на рот. — Еда есть для котика?
Они обменялись взглядами, перебросились парой фраз и снова уставились на Кусимира. Идиоты! Неужели непонятно? Кота накормить надо! И я набрала уже воздуха в лёгкие, чтобы возмутиться их нечуткостью, как…
Над столом засияла молния.
От неожиданности я дёрнулась и замерла, прижимаясь спиной к стене. Безмолвно шевелила челюстью и всё шире раскрывала глаза.
А вот с той стороны стола все не просто зашевелились, а забурлили движением, суетой, какой-то эмоцией — то ли радостью, то ли восторгом. Малыш метнулся с лавки, с грохотом перевернув её, Жажа, то есть Ленарди, рывком выровнял, выплюнув очередь громких слов, интонациями подозрительно напоминающих ругань, и уселся, нетерпеливо подставляя ладонь под быстро растущее сияние.
Этого просто не могло быть! Шаровая молния?
Но только это был не шар. Сияние больше походило на веретено, которое стремительно расширялось в середине.
Сияние вспыхнуло, ярко осветив всех. Именно в это мгновение я поняла, что малыш — не ребёнок, а это свечение — не шаровая молния. Из его середины выпал бумажный рулончик с верёвочкой, на которой болталось что-то похожее на печать.
Едва рулончик полностью выпал в руки Жажи, свечение мгновенно схлопнулось и исчезло, обдав брызгами чего-то, по запаху похожего на озон.
Я не могла пошевелиться, пытаясь справиться с шоком. Что это сейчас было? Фокус? Обман зрения? Природная аномалия?
Жажа, то есть Ленарди, и его приятель, который только казался ребёнком, перестали обращать внимание на свечение ещё до того, как оно исчезло. В отличие от меня — я проследила всё до последнего мгновенья, и ещё некоторое время смотрела на пустое уже место, пережидая пока пройдут цветные круги перед глазами.
А гостеприимные хозяева увлечённо изучали выпавшую бумажку. Жажа развернул её и, почти чертя носом, быстро-быстро читал. Маленький пытался заглянуть через плечо и от нетерпения подпрыгивал и кусал губы.
То есть вот это светящееся здесь в порядке вещей?
Так, так… Я не страдаю, я не страдаю безумием! Я им наслаждаюсь…
Мамочки, где я?
Наконец, Жажа, раз в пятый проглядев бумагу, поднял на меня глаза. И так же, не отводя от меня взгляда, передал бумагу своему приятелю.
Во взгляде было… торжество, а на губах растягивалась улыбка. Лошадиная такая улыбка.
Он ткнул в кота пальцем и что-то проговорил-прогавкал. Потом обернулся к своему приятелю, что читал письмо с такой же дурацкой улыбкой, и, всё так же скалясь, явно от переизбытка чувств, ткнул его кулачищем в плечо.
— Ребят, кота покормить надо, — пискнула я. Голос был слабый, язык едва шевелился.
Странное ощущение готовящегося в мозгу взрыва сузило сознание, и я думала только об одном: надо покормить кота, пока не произошёл этот взрыв. Взрыв, который всё изменит раз и навсегда.
Я не думала, что мои слова совсем не к месту, что и Ленарди, и взрослый парень карликового роста увлечены совсем другим и что им дела нет до моего кота. Но и молчать не могла — надо было успеть!
Успеть!
Надо было, но я не успела — в руку вцепился Кусимир.
Нервничая, я слишком сильно сжала пальцы на его холке и, видимо, сделала ему больно. И только почувствовав боль от укуса и висящего на моём запястье кота, это осознала.