Властелин колец<br/>Две твердыни
– Вернись, Саруман! – повелительно молвил Гэндальф. И к общему изумлению, Саруман появился снова, точно вытащенный; он медленно склонился к чугунным перилам, с трудом переводя дыхание. В морщинистом, дряхлом лице его не было ни кровинки, а рука, сжимавшая внушительный черный жезл, казалось, истлела до костей.
– Я тебе не дал разрешенья уйти, – строго сказал Гэндальф. – Я с тобой разговор не закончил. Ты ослаб рассудком, Саруман, и мне тебя жаль. Как много принес бы ты пользы, если бы перестал злобствовать и безумствовать. Но ты избрал свою участь – грызть капкан, в который сам себя загнал. Что ж, оставайся в капкане! Но помни, наружу теперь тебе нет пути. Разве что с востока протянутся за тобой ухватистые черные лапы. Саруман! – воскликнул он, и голос его властно загремел. – Гляди, я уж не тот Гэндальф Серый, кого ты предал врагам. Я – Гэндальф Белый, отпущенный на поруки смертью! А ты отныне бесцветен, и я изгоняю тебя из ордена и из Светлого Совета! – Он воздел руку и молвил сурово и ясно: – Саруман, ты лишен жезла!
Раздался треск, жезл преломился в руке Сарумана, и набалдашник его упал к ногам Гэндальфа.
– Теперь иди! – сказал Гэндальф, и Саруман вскрикнул, осел и уполз. И грянулось что-то сверху, тяжелое и блестящее: в перила, едва не задев Сарумана, возле виска Гэндальфа, на лестницу. Перила дрогнули и рассыпались вдребезги, лестница с треском брызнула огнистым снопом искр. А брошенный шар промчался вниз по ступеням: черный, хрустальный, багровеющий изнутри. И покатился к колдобине – там его успел перехватить Пин.
– Подлый негодяй! – воскликнул Эомер. Но Гэндальф пожал плечами.
– Нет, – сказал он, – это не Сарумановых рук дело. Брошено из другого, из высокого окна. Гнилоуст, я так думаю, с нами прощается, но неудачно.
– Потому неудачно, что он толком не знал, в кого метит, в тебя или в Сарумана, – предположил Арагорн.
– Может, и так, – согласился Гэндальф. – Хороша подобралась парочка! Они же заедят друг друга: слова страшнее всего. Впрочем, поделом вору и мука. Но если Гнилоуст выйдет из Ортханка живьем, ему изрядно повезет… Ну-ка, ну-ка, маленький, оставь шарик! Меня бы сначала спросил! – воскликнул он, резко обернувшись и увидев Пина, который медленно всходил по лестнице, точно нес непосильную тяжесть. Он сбежал ему навстречу и поспешно отобрал у хоббита темный шар, обернув его полой плаща. – Дальше мое дело, – сказал он. – Н-да, Саруман бы, пожалуй, не стал такими вещами швыряться.
– У него и без этого найдется чем швырнуть, – сказал Гимли. – Если разговор окончен, так хоть отойдем подальше!
– Разговор окончен, – сказал Гэндальф. – Отойдем.
У подножия лестницы ристанийцы громко и радостно приветствовали своего конунга и склонились перед Гэндальфом. Колдовство Сарумана развеялось: все видели его озлобленное бессилие и жалкий позор.
– Ну, вот и все, – вздохнул Гэндальф. – Надо бы Древню сказать, чем дело кончилось.
– А ему это невдомек? – удивился Мерри. – Могло, что ль, кончиться иначе?
– Да нет, наверно, не могло, – сказал Гэндальф, – хоть и висело на волоске. Но пришлось на это пойти: отчасти из милосердия, а отчасти… Надо было показать Саруману, что голос его теряет привычную власть. Деспоту не стоит прикидываться советником. И уж если тайное стало явным, то дальше его не утаишь. А мудрец наш как ни в чем не бывало принялся обрабатывать нас порознь на слуху друг у друга: нерасчетливо поступил. Но все-таки надо было дать ему последний случай отказаться от мордорского лиходейства, а заодно и от своих замыслов. Загладить постыдное прошлое: он ведь мог бы нам очень помочь. Лучше всякого другого знает он наши дела, и захоти он только – нынче же все пошло бы иначе. Но он предпочел свою бессильную злобу и надежную твердыню Ортханка. Не желает помогать, а желает начальствовать. И живет-то в ужасе перед тенью Мордора, а тянется к верховной власти. Вот уж кто несчастный дурак! Если с востока до него доберутся – пиши пропало. Мы-то не можем, да и не станем крушить Ортханк, а Саурон – тот пожалуй что и сокрушит.
– Ну а если победа Саурону не достанется? Ты тогда что с ним сделаешь, с Саруманом? – спросил Мерри.
– Я? С Саруманом? Да ничего я с ним делать не стану, – сказал Гэндальф. – Всякая власть мне претит. А вот что с ним станется, этого я не знаю. Жалко все-таки: столько добра и столько могущества пропадает задаром. Зато нам-то как повезло! Вот уж не угадаешь заранее, злоба – она сама по себе в ущерб. Если б мы даже вошли в Ортханк, то и среди всех тамошних сокровищ вряд ли нашлось бы равное тому, которое вышвырнул Гнилоуст.
Раздался и осекся яростный вопль из высокого открытого окна.
– Похоже, Саруман со мной согласен, – сказал Гэндальф. – Вот теперь давайте отойдем подальше!
Они вернулись к разрушенному входу, и едва вышли из-под арки, как тут же, откуда ни возьмись, к ним зашагали онты, дотоле скрытые за грудами камней. Древень шел во главе, и Арагорн, Гимли и Леголас в изумленье уставились на лесных великанов.
– Вот, кстати, три моих спутника, Древень, – сказал Гэндальф. – Я тебе про них говорил, но ты их еще не видел.
И представил их, одного за другим. Старый онт внимательно оглядел каждого и с каждым немного побеседовал. Последним оказался Леголас.
– Так ты, стало быть, сударь мой эльф, явился из так нынче называемого Лихолесья? Как оно ни зовись, а лес там был, помнится, хоть куда!
– Да наш лес – он и сейчас ничего себе, – скромно сказал Леголас. – Но ведь деревьев сколько ни есть, а все мало! Больше всего на свете хочется мне побродить по Фангорну, дальше опушки-то и побывать не привелось, а уж так тянуло!
Радостно замерцали глубокие глаза Древня.
– Ну что ж, авось еще и горы не очень постареют, как твое желанье сбудется, – сказал он.
– Надо, чтоб сбылось, – подтвердил Леголас. – Я условился с другом, что если мы останемся живы, то непременно наведаемся в Фангорн – с твоего позволения, конечно.
– Мы эльфам всегда рады, – сказал Древень.
– Друг мой, как бы сказать – не соврать, не из эльфов, – заметил Леголас. – Это Гимли, сын Глоина, вот он стоит.
Гимли низко поклонился, топор его выскользнул из-за пояса и брякнул о камни.
– Кгм, хм! Вот тебе и на! – сказал Древень, тускло взглянув на него. – Гном, да еще с топором! Ну, не знаю, не знаю! Кгм! Эльфам, я говорю, мы всегда рады, но это уж слишком, а? Н-да, подобрал себе дружка!
– Друзей не выбираешь, – возразил Леголас. – Одно скажу: покуда жив Гимли, я без него в Фангорн – ни ногой. А топор у него не на деревья, о владыка бескрайнего леса! Он им оркам головы рубит. В одном последнем бою четыре с лишним десятка завалил.
– Кхум! Дела, дела! – сказал Древень. – Ну, это, само собой, приятно слышать. Ладно, пусть будет как будет: торопиться нам некуда. А вот расставаться пора. Вечереет, а Гэндальф сказал, что вам надо выехать до ночи: повелитель Ристании торопится в свой золотой чертог.
– Да, да, ехать надо немедля, – сказал Гэндальф. – И твоих привратников я с собой заберу. Ты и без них прекрасно обойдешься.
– Обойтись-то обойдусь, – сказал Древень, – но отпускать их жалко. Мы так с ними быстро, прямо сказать, второпях подружились, что мне и самому удивительно – видно, в детство впадаю. Но ежели порассудить, то, может, и дивиться нечему: сколько уж веков не видел я ничего нового под солнцем и под луною, а тут на тебе. Нет, кто-кто, а они у меня в памяти останутся, и в Перечень я их поместил, велю онтам переучивать:
Онты-опекуны явились к древесным отарам —Исполины собой, земнородные водохлебы;И хоббиты-хохотуны, лакомки-объедалы,Храбрые малыши, человечьи зайчата.Так теперь он и будет читаться, покуда листья растут на деревьях. Прощайте же! Если до вашей прелестной Хоббитании дойдут какие-нибудь новости – дайте мне знать! Вам ведь понятно, о чем я? Я про онтиц: вдруг да чего увидите или прослышите. И сами ко мне выбирайтесь!