Перстень Иуды
– Вот он как раз и зарылся! – сказал Самохвалов, разливая спирт из обычной солдатской фляги.
Все трое допросчиков были возбуждены и находились в приподнятом настроении. Латышев не мог понять, что им больше нравится: сама процедура или полученный результат?
– А история его падения проста, как апельсин, – продолжал Михаил Семенович. – Товарищи подставили ему бабенку – молодую, симпатичную, сладкую, он и размяк. И покатилось: пьянки, гулянки, деньги пачками… Коготок увяз – всей птичке пропасть… Ну, давайте выпьем за верность офицерскому долгу! За Веру, Царя и Отечество!
Офицеры встали, щелкнули каблуками и, отставив локти, залпом выпили. Потом стали спешно закусывать салом, солеными огурцами, вареной картошкой и соминым балыком.
В КР это уже стало традицией: поздним вечером, закончив работу, оперсостав собирался вместе, как правило, в кабинете Самохвалова, чтобы снять стресс и расслабить нервы: выпить, закусить, пообщаться, вспомнить старые добрые времена, зимние балы в Питере или дачный сезон где-нибудь на Кавказе. Кто-то рассказывал про знакомую курсистку, кто-то – про роман с известной светской дамой, пересказывали сплетни об известных людях столицы, спорили о преимуществах кухни популярных ресторанов. Обычно такие воспоминания оканчивались тихим бешенством и глухими проклятьями в адрес «краснопузых», то-ва-ры-щей, германцев, – всех тех, кто испаскудил такую замечательную жизнь. Сегодня тема изменилась, потому что пошло на раскрытие большое дело, которое все считали провальным. Запахло успехом и наградами.
– Так что, этот ггад сдал товгарррищей ? – спросил Лоскутов, набив рот салом и наливая следующую рюмку.
– Кого знал, того и сдал, – усмехнулся Клементьев. У него была кличка Зубной врач, или просто – Зубник.
– Кралю свою назвал, да еще одного комиссара, Поленова. Но на того-то зацепок немного, а на бабу все: и адреса, и явки, и родственники. Самгина Маруська, на Азовской, 16 живет! Ее возьмем в ближайшие дни, а она уже на комиссара и остальных выведет!
– А этот, Финогенов, он с ними в сговоре? – поинтересовался Латышев.
– Не факт, – Разгуляев покачал головой. – Майор говорит: по-пьянке у него информацию выпытывал. Втемную, вроде бы. Ну, да какая разница! Придется и второму гаду к стенке прислониться…
– Хватит о работе да о делах! – вдруг громко сказал Самохвалов. – Давайте выпьем за нашего героя, за Юрия Митрофановича! Ведь он, как Шерлок Холмс, нашего предателя вычислил! И уликами подпер, так что ему не соскочить с крючка! Кто еще так умеет? Да никто! Предлагаю настоящий брудершафт: с лобзанием! И переходом на «ты», как между друзьями положено!
Они встали, переплели руки, троекратно расцеловались.
– За дружбу, Юра!
– За дружбу, Миша!
Клементьев нахмурился.
– Что вычислил ты гада так умно, конечно, хорошо… – сказал он, обращаясь к Латышеву. – Только ведь это полдела! Его ведь допросить надо – с душой, с сердцем, чтоб до самой сути дойти! Раз ты его выявил, значит, ты и изобличить должен! И ликвидировать потом, как по инструкции положено… А ты – в кусты! Почему? Или ты будешь головой думать, чистеньким оставаться, а мы за тебя грязную работу сделаем, в крови и говне возиться станем? А как потом за одним столом сидеть? Чистенькие с грязными не садятся! Если мы товарищи, то все должны быть одинаковыми!
– Да я ни о чем таком и не думал, – принялся оправдываться Латышев. – Просто не привык еще…
– Вот с завтрева и начинай привыкать!
Контрразведчики выпили в очередной раз. Самохвалов прищурился:
– Скажи, Юра, а ты раньше сыском занимался?
– Да нет, не приходилось.
– А как же ты додумался до этой схемы со стрелочками? Откуда такая логика?
– Сам не знаю. Просто в голову пришло.
Михаил многозначительно улыбнулся.
– А я знаю! Тебя перстень Иудин надоумил!
Контрразведчики зашумели.
– Что за перстень?
– Какой такой «Иудин»?
– А ну-ка, покажи!
Юрий Митрофанович, было, замялся, но Самохвалов настоял:
– Не жмись, друг Юра, мы тут все заодно!
Латышев извлек перстень из нагрудного кармана. Сегодня он вел себя необычно: металл нагрелся, лев скалился, как живой, черный камень противоестественно ярко отблескивал в тусклом свете керосиновых ламп, притягивая взгляды собравшихся и завораживая каждого.
– Это не простая вещь, – сказал Самохвалов. – Он помогает хозяину, бывает, что и жизнь спасает, только потом отбирает ее…
– Правда, что ли?
Латышев кивнул.
– Меня товарищи в штаб вызвали, расстрелять хотели… А я по дороге перстеньком обзавелся и вот – жив остался…
– И я его шлепнуть хотел, – усмехнулся Самохвалов. – Ан нет, повезло…
Перстень пошел по рукам, его примеряли, и, что удивительно, он подходил всем по размеру, хотя пальцы у офицеров были разными. Но когда его надел Самохвалов, перстень застрял и не хотел сниматься. Сначала это вызвало шутки и смех, потом возникло нехорошее напряжение, все молча смотрели, как тужится капитан, как дергает изо всех сил, как кровь постепенно отливает от лица и алкогольный румянец сменяется мраморной бледностью. Вдруг Михаил вскрикнул, рывком сорвал перстень и бросил на стол, как будто он был раскален докрасна. Но перстень оставался едва теплым. И непонятно, почему на пальце капитана остались глубокие кровоточащие царапины.
– Лев живой! – сказал Самохвалов, рассматривая рану, и выпил очередную порцию спирта, не закусывая. – Слышали, как он рычал?
– Да ты что, Миша, совсем до чертиков допился?!
– А это тоже от пьянки? – он показал раненый палец. – Я ведь только подумал: хорошо бы эту штучку себе забрать – красивая она больно… А он зарычал и вцепился!
Все замолчали, отводя глаза в сторону. Латышев демонстративно надел перстень.
– Херрровина какггая-то, – заключил хорунжий Лоскутов, по обыкновению грассируя и поправляя пенсне. – Не без нечистого тут все. Выбггаси куда-нибудь и забудь! Гррэх на душу не бгери…
– А знаете что, господа, – сказал вдруг Разгуляев. Это был высокий широкоплечий мужчина двадцати девяти лет, с прямой спиной кавалериста, резкими чертами лица и пронзительным взглядом. Он изрядно опьянел, хотя понять это могли только те, кто хорошо знал ротмистра.
– Я ведь когда в Жандармском корпусе служил, мы, выезжая на полевые операции, в русскую рулетку играли. Очень любопытная игра-то! Там все от судьбы зависит…
Он вынул револьвер и со стуком положил на стол. За столом наступила напряженная тишина. Головы повернулись в сторону ротмистра. Все понимали, что он сейчас предложит.
– Так давайте, Юрий Митрофанович, судьбу испытаем. Вы с перстеньком своим, а я с моей верной удачей!
– Пегррестаньте, ггоспода, это мальчишестгво, – пытался урезонить коллег Лоскутов. – Мы в эскадгрроне тоже любили смегртью негрвы пощекотать, но это от фгрронтовой безысходности, от тоски… Сейчас-то зачем?
– А все затем же! – ротмист вытряхнул из нагана патроны, один вставил обратно, ладонью с треском прокрутил барабан, взял револьвер за ствол, протянул рукояткой вперед. – Так как вы, господин капитан? Играете?
– Извольте, – кивнул Латышев и взял оружие. И тут же почувствовал, что, когда взведет курок, патрон встанет напротив ствола. Он крутанул барабан еще раз, нарушая смертельную композицию, затем приложил холодный срез дула к горячему виску и нажал спуск. Курок лязгнул вхолостую, но в атмосфере напряженного ожидания металлический щелчок прозвучал, как настоящий выстрел.
– Уф! – перевел дух Лоскутов.
Наган вернулся к хозяину. Ротмистр провел револьвером по ладони – раз, второй, третий… Барабан с треском вращался, то ли снижая уровень риска, то ли повышая его. Но Провидение сегодня было настроено к игрокам предвзято: Латышев ощутил, что патрон снова встал на боевую позицию.
– Знаете, Константин Сергеевич, давайте кончим эту дурацкую забаву, – как можно небрежнее сказал он.
– Сквитаемся – и кончим, – процедил Разгуляев и приложил ствол к виску. Указательный палец напрягся, курок начал отходить, занося острый клюв над двигающимся под него капсюлем.