Царь нигилистов 3 (СИ)
— Это не всё. Он и пооткровеннее высказывался: «За 1812 годом шло 14 декабря… Неужели мы пропустим случай, какого долго-долго не представится? Неужели не сумеем воспользоваться бурей, вызванной самим царем на себя? Мы надеемся, мы уповаем».
Честно говоря, Саша считал, что это Ленин придумал желать своему правительству поражения в войне. Герцен, оказывается, был первооткрывателем.
— Это какая-то частная переписка? — спросил Саша.
— Переписка. Но не частная. Это из писем Герцена редактору журнала «Английская республика» Линтону. Они опубликованы. На трех языках! Английском, французском, и в прошлом году вышел русский перевод.
— В Лондоне?
— Совершенно верно. Так что он от этих взглядов не отказался. Что скажешь?
— Скажу, что, если революционер начинает ненавидеть свою российскую власть столь яростно и беспримесно, что все Турции, Франции и Британии кажутся ему меньшим злом, это значит, что его порядком довели. И это не лучшая характеристика для российской власти.
— Довели его? Из ссылки вернули, в столицах разрешили жить!
— А что потом случилось? Почему Александр Иванович предостерегал меня от откровенности в переписке?
— Он не внял. И в одном из писем обругал полицию.
— Тоже опубликовано?
— Нет. Это было частное письмо.
— Ну, полиция — это такая служба, которую не ругают только, если это прямо запрещено. Так что я как-то сразу ему верю, даже не зная, в чем было дело. И из-за критики полиции в частной переписке надо было выдавливать из России активного талантливого человека? Изгнание же не сахар, даже если у тебя чемодан денег в банке Ротшильда.
— Ты почитай письма твоего «активного талантливого человека». У него там на каждой странице про якобы ненавистную тебе социальную революцию! И именно ее он ждал после поражения России в войне. Именно на нее «уповал и надеялся».
— Почитаю, — кивнул Саша. — Они у нас есть?
— Ты найдешь, — поморщился царь. — Время у тебя будет.
Последнее замечание Саше очень не понравилось.
— На поиск? — осторожно спросил он.
— На чтение, — бросил царь.
Папа́ взял из коробки толстую сигару и с видимым наслаждением закурил. Ароматный дым поднялся к потолку и поплыл по комнате.
Положил сигару в желоб на ободе серебряной пепельницы. Частицы пепла и табака упали на чеканку на дне.
— «Трубач» твой? — поинтересовался царь.
— Нет, — сказал Саша.
— Да-а? Что теперь отпираться? После Герцена.
— Это Михаил Щербаков, — пояснил Саша. — Я много раз об этом говорил.
— Угу! — усмехнулся царь. — Видел во сне!
— Я не могу назвать своим текст, который не мой. Пел в компании — да. Не отпираюсь. Песня отличная!
— Отвратительная песня.
— Дело вкуса, мне нравится. Отпираться причин не вижу, поскольку также не считаю это преступлением, как переписку с Александром Ивановичем.
— «Александром Ивановичем»! — хмыкнул царь. — Саша, ты зачитал до дыр «Уложение» твоего деда, ты его знаешь наизусть, оцени сам, на какую статью ты напел?
И у Саши буквально перед глазами всплыла статья 251 о призывах к бунту и неповиновению властям: от восьми до десяти.
— Никакой 251-й в «Трубаче» нет, — сказал Саша. — Это же про власть вообще и про ослепление ею, а не про кого-то конкретного. Близко к стихотворению Пушкина «Из Пиндемонти»:
«НикомуОтчета не давать, себе лишь самому
Служить и угождать; для власти, для ливреи
Не гнуть ни совести, ни помыслов, ни шеи;
По прихоти своей скитаться здесь и там,
Дивясь божественным природы красотам,
И пред созданьями искусств и вдохновенья
Трепеща радостно в восторгах умиленья.
— Вот счастье! вот права... »
— Это про личную свободу, а не про гражданскую, — продолжил Саша. — «Встань, делай, как я, ни от кого не завись» — просто краткое содержание. А стихотворение Пушкина давно напечатано.
Честно говоря, в последнем Саша совершенно не был уверен. В «Полярной звезде» он этого шедевра не видел.
— Напечатано, — вздохнул папа́. — Я разрешил. Но твой «Трубач» гораздо радикальнее. Ну, кого ты хочешь обмануть? Это про личную свободу, да?
И папа́ процитировал:
«Но — ты посмотри, как выезжает на плацОн, наш командир, наш генерал безымянный,Ах, этот палач, этот подлец и паяц!»
— Папа́, это точно не про тебя! — с чувством сказал Саша. — Вообще в мыслях не было!
— Да? А «Баллада о борьбе»?
— «Баллада о борьбе» — классическая романтическая баллада, написанная по мотивам романов Вальтера Скотта, и я не знаю, кем надо быть, чтобы счесть ее революционным гимном.
— И в борьбу не вступилС подлецом, с палачом, —Значит, в жизни ты былНи при чём, ни при чём! –
Процитировал папа́.
Похоже, у него было полное собрание сочинений.
— «С подлецом и палачом» — это не с властью, — горячо возразил Саша. — Я вообще далек от убеждения в том, что всякая власть — дерьмо. Просвещенная власть вполне способна вести общество вперед, а не плестись у него в хвосте.
— Ладно, это еще не самое страшное, — сказал папа́.
— Да? Значит, можно петь?
— Тебе будет некогда.
— Некогда? В чем я еще провинился?
— Саша, кто тебе дал «Путешествие из Петербурга в Москву»?
— Я благодарю, конечно, за интересную беседу о литературе, но было бы что обсуждать. Радищев — это просто энциклопедия будущих реформ. Книга доживает последние годы. Потом читать будет неинтересно.
— Я спросил: кто дал?
— Этого сказать не могу. Но не вижу в этом преступления.
— Никса тоже категорически отказался говорить, откуда у него книга. Но я получил ответ на вопрос.
— Да, цесаревичу дал я. Но ему-то точно необходимо это прочитать!
— Не сейчас, — возразил царь.
— У меня весьма умный брат, а потом будет поздно.
— Кстати о Никсе. Рабле ты ему присоветовал?
— Что не так с Рабле? Это французская классика 16-го века. Книга разрешенная, из нашей библиотеки. В оригинале! По-моему, нас надо не упрекать за это, а обнять, расцеловать, накормить тортом и выдать каждому по ордену Подвязки за отличные успехи в учебе.
— Орден Подвязки — это не ко мне, — заметил царь. — Почему бы тебе не найти из французской классики что-то менее скандальное, чем развратный антиклерикал Рабле?
— Рабле для Франции все равно, что Пушкин для России — изобретатель литературного языка. И, кого же еще читать, если не Рабле? А духовенство он критиковал католическое, известное своей безнравственностью.
Царь усмехнулся.
И бросил на стол еще кипу бумаг.
— А на это что скажешь?
Сверху лежала записка, хорошо Саше знакомая. «Запрещенные шедевры русской литературы», — гласило заглавие. И ниже имелся список.
— Вижу, узнаешь, — заметил царь.
— Папа́, я конечно все понимаю, но о литературе можно и за чаем поговорить. Тем более, что многое из списка уже не запрещено.
— Не всё, — заметил император.
— Можно мне посмотреть, что здесь?
— Смотри, смотри!
Среди списков имелись фрагменты из десятой главы «Евгения Онегина», то, что в августе Саша вспомнил из Пушкина и Лермонтова и записал для Никсы, и полный список «Царя Никиты», записанный чужим красивым почерком. Писал не брат.
— Начали с Крымской войны и закончили пушкинской легкой эротикой, — заметил Саша.
— Не закончили, — сказал царь. — Все еще впереди.
— Ну, уж десятая глава… Ее осталось-то две с половиной строфы.
— Но весьма радикальных, — заметил папа́. — Один «цареубийственный кинжал» чего стоит!
— Мне кажется, Александр Сергеевич не одобряет своего друга Якушкина, скорее, иронизирует над ним. И почему Никса не должен об этом знать? Это наша история.
— Ты слишком торопишься. Саша, а у тебя откуда эти тексты?