Далекие горнисты<br />(Повести и рассказы)

— Ну, вы еще увидите, — весело пообещал Ленька.
Он оказался прав. Эти флаги я увидел на следующее утро, над большими теплоходами, на Северном рейде. Синие флаги с белыми прямоугольниками в центре. Они рвались на ветру отчаянно и весело, и сразу становилось ясно, что у моря не кончаются, а только начинаются дороги.
Леньку я больше не встречал. И раковину его не сохранил. Она перепуталась с другими, которые я выловил в Артиллерийской бухте, а потом, дома, раздарил друзьям-мальчишкам. И не жаль было эту раковину. У меня сохранилось более ценное — память о двух встречах с Ленькой.
Он был первым человеком, с которым я познакомился в Севастополе. Он сделал еще ярче неповторимую радость встречи с этим городом.
Я написал «неповторимую». Это действительно так. Потом я много раз приезжал в Севастополь. И каждый приезд туда был как праздник. Но все равно первую встречу не сравнить ни с чем. В ней была радость открытия.
Эту радость можно испытать снова лишь в том случае, если подаришь ее другому.
Посмотришь в изумленные глаза человека, впервые увидевшего море над белыми террасами улиц, и начинаешь чувствовать то же, что и он.
Поэтому, отправляясь в Севастополь, я всегда стараюсь найти попутчика. Я ищу его среди мальчишек, которые мечтают увидеть синие бухты и корабли.
Взрослые люди сердито пожимают плечами: что за причуда — тащить в дальнюю дорогу шумных и непоседливых попутчиков! Они не знают, что игра стоит свеч. А мальчишки не тратят времени на пожимание плечами, не пускаются в длинные разговоры. Они сразу берут быка за рога:
— Где рюкзак, с которым я ездил в лагерь?!
  
ДАЛЕКИЕ ГОРНИСТЫ
 
Повесть
 
Это просто сон. Я расскажу его точно, как видел. Ни до этого раза, ни потом не снились мне такие подробные и яркие сны. Все помню так отчетливо. Помню, как трогал старые перила в лунном доме и рука ощущала теплое дерево: волнистые прожилки и крепкие затылочки сучков, отшлифованных многими ладонями. Помню, как пружинили доски деревянного тротуара, когда на них качался Братик. Помню, какой большой и выпуклой была тогда луна…
Я видел, что мне одиннадцать лет и я приехал на каникулы к дяде в Северо-Подольск. Не знаю, есть ли на свете такой город. Если и есть, то не тот и не такой. А дядя и правду есть, но живет он в Тюмени. Впрочем, это неважно, в рассказе он все равно не участвует.
Сон мой начинался так: будто я проснулся в дядином доме, в пустой деревянной комнате, звонкой, как внутренность гитары. И понял, что пришло хорошее утро.
Утро и в самом деле было славное. Весело ссорились воробьи, и чириканье их громко отдавалось в комнате. Часто вскрикивали автомобили. В большом городе такого не услышишь.
Я и раньше знал, что дядин дом стоит у крепостного холма, но не думал, что так близко. Окно смотрело прямо в заросший откос. Он был щедро усыпан цветами одуванчиков. Неба я не видел, но одуванчики горели так ярко, что было ясно: солнце светит вовсю.
Я машинально потянулся за одеждой. На спинке скрипучего стула оказались старенькие синие шорты и клетчатая рубашка. Я таких у себя не помнил, но было все равно. Оделся. Заметил, что рубашка чуть маловата и одна пуговица болтается на длинной нитке.
 
Потом я распахнул окно. Зеленый с желтой россыпью откос как бы качнулся мне навстречу. Я встал на подоконник и прыгнул в утро, полное травы и солнца.
Я стал подниматься по холму к развалинам белых башен. Солнце сразу взялось за меня. Даже сквозь рубашку я чувствовал его горячие ладони. Старенькие кеды скользили по траве, и я немного устал. Вытянул руки и лег лицом в желтые одуванчики. Они были мягкие и пушистые. Вы замечали, что у них даже запах какой-то пушистый? Запах летнего утра. Пахло еще травой и землей, но этот пушистый запах был сильнее.
Лежал я недолго. Солнце слишком припекало спину, я вскочил и одним броском добрался до остатков крепости.
Только снизу они казались белыми. Здесь камень был светло-серый, с рыжими подпалинами какого-то лишайника.
Стены почти все были разрушены. Уцелевшими выглядели только две остроконечные шатровые башни. Совсем такие, как рисуют в книжках с русскими сказками. А еще на холме был высокий собор с заколоченным крест-накрест входом, полуразрушенная часовенка и низкий каменный дом. Тоже пустой.
И тихо-тихо. Ни кузнечиков, ни воробьев.
Я оглянулся на город. Увидел коричневое железо крыш, темную зелень тополей, электричку, бегущую по желтой насыпи, два подъемных крана… Там все было так, как нужно. А здесь было не так. Я оказался как бы на острове.
У разрушенной стены валялась чугунная пушка с выпуклым двуглавым орлом на черной спине. Чугун был теплый и шероховатый, весь в оспинках. Я поглядел на уснувшую пушку, перелез через камни и вошел в густую траву. Хорошо помню это ласковое ощущение детства: идешь по высокой траве, раздвигаешь ее коленками, и метелки травы мягко щекочут кожу.
Мне хотелось найти старинную монету или обломок меча, но кругом были трава и камни. Тогда я пошел к башне. Низко, за травой, темнел полукруглый вход.
Я сделал несколько шагов — пять или шесть — и ничего не случилось, но, как мягкий толчок, меня остановило предчувствие тайны. Тайны или приключения. Так бывает и во сне, и наяву: возникает ожидание чего-то необычного. Во сне это чувствуешь резче.
Я остановился и стал ждать. И тут появились эти двое.
Впрочем, не было в них ничего странного. Просто двое мальчишек. Пригнувшись, они вынырнули из похожего на туннель входа и пошли мне навстречу.
Одному было лет одиннадцать, как мне, другому поменьше — наверное, лет восемь.
Старшего я не сумею описать точно. Знаю только, что он был темноглазый, тонкоплечий, с темной, косо срезанной челкой. Черты лица почти забылись, но выражение, сосредоточенное и сдержанно-грустное, я помню очень хорошо. И запомнилась еще такая мелочь: пуговицы на темной его рубашке шли наискосок, словно через плечо была переброшена тонкая блестящая цепочка.
Потом, когда мы узнали друг друга, я называл его по имени. Имя было короткое и звучное. Я забыл его и не могу придумать теперь ничего похожего. Я буду называть его Валеркой: он похож на одного знакомого Валерку. Но это потом. А сначала он был для меня просто Мальчик, немного непонятный и печальный.
Младшего я помню лучше. Это странно, потому что он был все время как-то позади, за старшим братом. И не о нем, в общем-то, главная речь. Но я запомнил его до мелочей. Ясноглазый такой, с отросшим светлым чубчиком, который на лбу распадался на отдельные прядки. Он был в сильно выцветших вельветовых штанишках с оттопыренными карманами и в светло-зеленой, в мелкую клетку, рубашке. Помятая рубашка смешно разъехалась на животе, и, как василек, голубел клочок майки.
 
У него были темные от въевшейся пыли коленки и стоптанные сандалии. На левой сандалии спереди разошелся шов: получилась щель, похожая на полуоткрытый рыбий рот. Из этого «рта» забавно торчала сухая травинка.
На переносице у малыша сидели две или три крапинки-веснушки, а на подбородке темнела длинная царапина. Она была уже старая, распавшаяся на коричневые точки.
Верхняя губа у него была все время чуть приподнята. Казалось, что малыш хочет что-то спросить и не решается.
Конечно, разглядел я все это позже. А пока мы сходились в шелестящей высокой траве, молча и выжидательно посматривая друг на друга. Я опять ощутил оторванность от мира. Будто я не в середине города, а в незнакомом пустом поле, и навстречу идут люди неведомой страны. Почти сразу это прошло, но ожидание таинственных событий осталось.