Далекие горнисты<br />(Повести и рассказы)

Мальчик вскочил, и сахарница опрокинулась, чуть не придавив Чипа.
— Но это же… Так же нельзя! Ведь она же — корабль! А не ресторан.
Мартыныч покачал головой.
— Я знаю. Я говорил, что это не будет хорошо. Корабли должны умирать, как корабли. Они это заслужили.
— Вас не послушали?
— Что же делать… — сказал Мартыныч.
Ночью был ветер, и Мальчику приснилось, что баркентина скрипит и жалуется. Она говорила двум сейнерам, которые пришвартовались по соседству:
— Лучше бы я разбилась о камни в том году, когда шторм прижимал меня к норвежскому берегу. Честное слово. Или сгорела бы вместе с танкером «Осака-мару» у Борнхольма. Он ведь был рядом, когда начался пожар. Это все-таки лучше, чем служить танцплощадкой и местом для выпивки. Страшно подумать, что на палубу станут капать соусом и все, кто захочет, будут хвататься за штурвал липкими от шашлыков руками… Если уж я ни на что не гожусь, разобрали бы по-честному на дрова.
— Зачем же на дрова? — прошептал Мальчик. — Разве нельзя, чтобы ты стояла, как стоишь? Те, кто хочет, кто любит парусники, приходили бы к тебе и смотрели бы на мачты, на штурвал, на компас. Ребята играли бы в моряков, а Мартыныч рассказывал бы про дальние плавания…
Но баркентина не слышала. Она скрипела и тихо жаловалась, а сейнера вежливо кивали короткими мачтами. Им не грозила такая судьба, их ждала Атлантика.
В просветах летучих и темных облаков разгоралась Звезда. Она тоже слышала баркентину, но, видимо, не знала, как помочь.
Мальчик продолжал ходить на баркентину. Теперь он не только любил ее, но и жалел как больного друга. Она казалась живой, и однажды Мальчик признался в этом Мартынычу.
— Ну да, — согласился Мартыныч. Так бывает. Для хорошего моряка корабль всегда живой.
— Но ведь я еще не моряк.
Мартыныч улыбнулся и промолчал.
Мальчик спросил:
— Говорят, парусников на свете все меньше и меньше остается. Говорят, их скоро совсем не будет. Правда?
Мартыныч умел объяснять коротко.
— Неправда. Когда появились машины, глупые люди говорили, что на свете не останется лошадей. Разве это так? Паруса будут всегда, пока есть на свете три вещи.
— Какие?
— Ты и сам знаешь. Очень просто. Во-первых, море…
— Во-вторых, ветер! А в-третьих?
Мартыныч затянулся сигаретой и серьезно сказал:
— Люди, Мальчик. Такие, как ты.
Однажды они беседовали, сидя на палубе у брашпиля, и тут появился Рудик. Хмуро глянул на Мальчика.
— Слушай, дед, что он все время здесь отирается? Сам знаешь, посторонним на судне делать нечего.
— Какой же он посторонний, — сказал Мартыныч.
— А кто он? Родственник твой, что ли?
— Может быть, родственник. Скажем, внук.
— Ты же говорил, что у тебя никого нет.
Мартыныч усмехнулся:
— С внуками, Рудольф Петрович, всегда так: сначала нет, а потом есть.
Рудик махнул рукой и ушел. На причале его опять ждала девушка.
Мальчик осторожно спросил:
— Мартыныч… А у вас, правда, никого?
— Да. Так вот вышло. На берегу жизнь не получилась. Только и знал я корабли. Это не очень хорошо. Надо, чтобы кто-то ждал на берегу.
«Теперь я буду ждать вас», — хотел сказать Мальчик, но постеснялся. И спросил:
— А когда баркентина… когда ее не будет, вы на какой парусник пойдете, Мартыныч?
— Ни на какой, — просто сказал старик. — Мы с ней кончаем вместе. Пора на пенсию.
— Совсем?
— Совсем. Когда-то надо кончать совсем. Поеду в деревню, где родился. Буду рыбу ловить и сети чинить рыбакам.
— Но ведь там, в деревне… У вас же там нет никого.
— Все равно. Берег там мой.
  
Зеркальце
 
— Какой ты кр-ра-сивый, — сказал Чип, когда Мальчик появился на Дамбе. И даже приквакнул от удивленья.
Мальчик был в бело-голубом костюмчике, который делал его похожим не то на юнгу со сказочного брига «Семь ветров», не то на маленького воздушного гимнаста из цирка.
— Ты просто пр-ре-красно выглядишь, — продолжал Чип, и в голосе его проскальзывала легкая зависть.
 
Но мальчик с досадой сказал:
— Что тут прекрасного… У взрослых смешная привычка: если у человека день рожденья, значит, надо его наряжать, будто куклу. Разве это правильно? В день рожденья должно быть весело, а тут ходишь и только смотришь, чтоб не запачкаться, не зацепиться, не порвать… Ну, я не спорил, конечно, чтоб настроение не портить родителям. Все же они для меня старались. И все равно взрослых не перевоспитаешь…
Но тут Мальчик подумал, что долго ведет разговор о себе, а для Чипа не сказал еще хорошего слова. Осторожно, чтобы не коснуться мокрых свай, он сел на корточки перед лягушонком.
— А как твои дела, Чип? Хорошо?
— Хор-рошо. А что такое день рожденья?
— Ну… Это такой праздник. У каждого человека. Ну, не обязательно у человека, а хоть у кого. В какой день кто родился, тогда и праздник у него… Вот ты, Чип, когда вылупился из икринки?
— Я не помню, — рассеянно сказал Чип.
Мальчику стало неловко. Ведь он знал, что Чип давно живет один, а родители у него неизвестно куда подевались. Кто же скажет Чипу, когда он появился на свет?
— Это ведь неважно, — бодро сказал Мальчик, чтобы исправить ошибку. — Каждый имеет право выбрать себе день рожденья, какой хочет… Вот ты выбери себе день, и тебя будут поздравлять и дарить подарки…
— Кто? — удивился Чип.
— Ну… я буду…
— А если день рожденья, обязательно дарят по-дар-рки?
— Кажется, обязательно… Папа мне подарил толстый «Морской словарь», а мама электрическую железную дорогу. Вот с такими вагончиками. Хочешь, покатаю?
Чип немного помолчал, хитро блестя глазками. И спросил:
— У тебя есть удочка?
— Нет. Зачем? Я не люблю ловить рыбу.
— Ну, тогда просто нитка. Или веревочка. И кр-рючок.
— А зачем?
— Ну, надо, — сказал Чип настойчиво и даже чуть капризно.
Мальчик выбрался на берег, отыскал кусочек медной проволоки, согнул крючок. Потом подобрал на причале обрывок пенькового троса. Трос он расплел, а прядки связал между собой. С такой вот «удочкой» Мальчик и вернулся к Чипу.
Чип лапками ухватил крючок и скакнул в воду.
Его не было минут пять. Мальчик так забеспокоился, что почти забыл про свой «именинный» костюм и хотел уже лечь животом на сваи, заглянуть в глубину: Чип, где ты?
Но смеющийся Чип ловко вылетел из воды и крикнул:
— Тащи!
Мальчик потянул «удочку».
Что-то серебристое моталось на крючке. Но не рыбка. Мальчик взял добычу на ладонь. Это было зеркальце.
Квадратное зеркальце, чуть поменьше карманного, аккуратненькое такое и довольно тяжелое. Оно было в металлической рамке с двумя винтами. У винтов были большие медные головки. За одну из них Чип и прицепил крючок.
И теперь он важно объяснил:
— Это от меня под-дар-рок.
Мальчик опять сел на корточки.
— Спасибо, Чип, — сказал он, стараясь догадаться, что же это за штука.
Чип ловко и привычно прыгнул ему на колено.
— Ты не думай, что это зеркальце пр-ростое…
И рассказал вот что.
В начале этого лета к дамбе, прямо вот здесь, пришвартовался рыбацкий траулер «Сан-Риоль». Однажды вечером на палубу поднялся человек, который назывался «штур-рман». Он подошел к борту и стал вертеть в руках сложную штуку. Он то заглядывал в черную трубку, то поворачивал какие-то винты. Чип тогда еще только учился говорить и поэтому запоминал все незнакомые слова особенно старательно. Он запомнил, что сложная штука называется «секстант». Через него моряки зачем-то смотрят на звезды.
«Штур-рман» был недоволен. Он громко разговаривал сам с собой и утверждал, что эта капризная штука называется не «секстант», а «утиль». Но Чипу казалось почему-то, что это неправда.
 
Потом штурман стал вертеть секстант, уже не заглядывая в трубку. И вдруг с борта полетело и ушло под воду зеркальце. Штурман громко охнул. Поднялся переполох, сбежались моряки. Шум был большой, а слова такие, что Чип не мог ни понять, ни запомнить. Два человека сняли штаны и рубахи и стали нырять, но зеркальца не нашли. Оно попало в щель между сваями.