ГенАцид

Наконец, он докурил и, послав ловким щелчком бычок сигареты куда-то в темноту, повернулся к залу:
– Все, что ли?
Зал дружелюбно загалдел: «Да все, все, не томи!», «Давай, майор, расстреливай», «Все равно воскресенье испорчено».
– Ну, раз так, то, пожалуй, начнем? – он вопросительно глянул на Пахомова, и тот лишь пожал плечами: «А чего ждать-то?».
Бузунько кашлянул и начал.
Рассказ о том, что пора-де объединиться вокруг государственной единой национальной идеи (сокращенно – ГЕНАЦИД), что, мол, времена нынче такие, что требуют подъема самосознания и так далее и тому подобное, зрительный зал прослушал с большим вниманием и в благоговейной тишине. Даже тракторист Валера, обычно скорый на шутку, сидел тихо и не перебивал. Когда Бузунько закончил свое вступление, эстафету принял Черепицын. Он зачитал текст обращения президента, а затем и сам указ.
Но даже когда он начал перечислять имена писателей, ожидая вопросительных реплик с мест, никто не издал ни звука. Когда же он закончил, в зале повисла невыносимая гробовая тишина. Стало ясно, что народ в зале ничего не понял, потому и безмолвствовал.
– Вот такие дела, товарищи, – после паузы подытожил Бузунько. Вышло это у него как-то печально и даже трагически. После этого тишина стала прямо-таки угнетающей. Слышно было лишь шарканье ног и чей-то кашель. Бузунько посмотрел на тракториста Валеру, и тот, вздрогнув от взгляда майора, решил выразить чаяния народа, правда, как всегда, в ернической манере:
– Ты, майор, не темни, прямо скажи, хуже или лучше будет?
Валеру тут же поддержало несколько неуверенных голосов: «Да, давай уж начистоту», «Ты своими словами скажи, а то накрутят, навертят, а потом окажется, дефолт какой-нить».
– Тише, товарищи, – командным голосом остановил волну народного любопытства майор. Правда, что говорить дальше, он не знал. Вопрос про хуже или лучше, поставленный таким болезненным ребром, привел Бузунько в некоторое замешательство. – Тише, товарищи, – снова произнес он, хотя в зале уже и так было тихо. Про себя же он прикинул возможные варианты ответа на этот каверзный вопрос, но ни один из них решительно не подходил: то, что не лучше – это точно, но ведь не говорить же, что хуже.
В поисках поддержки он растерянно посмотрел на Пахомова, который до сего момента не проронил ни единого слова. Антон сидел, подперев лицо кулаком, и с рассеянной грустью смотрел в зрительный зал. На него вдруг нашел приступ несвойственной ему меланхолии. «Что я здесь делаю? – думал он. – Кто эти люди? Они мне не далеки, не близки. Чуждые мне элементы. Сплошные инопланетяне. Вот дядя Миша. Милый человек. Но разве я его когда-нибудь понимал? И пойму ли когда-нибудь? В молодости дядя Миша воевал, был ранен в ногу и попал в плен. Через день бежал. Угодил к партизанам. Рана на ноге начала гноиться – ногу по самое колено местный эскулап отхватил. Как бывшего пленного, родная власть дядю Мишу тут же репрессировала – отправила в лагеря. Когда вернулся, родители уже умерли. Позже единственный сын дяди Миши был отправлен исполнять загадочный интернациональный долг в Афганистан, там и пал смертью храбрых. Жена, работавшая маляром, к тому моменту уже умерла – погибла, упав со строительных лесов, которые по недосмотру и халатности были плохо закреплены. А плохо закреплены они были, потому что бригада торопилась выполнить пятилетний план и получить премию, оттого решили не терять время на поиски нормальных крепежей, а обойтись своими кустарно изготовленными. Пятилетку бригада выполнила, премию получила. Но уже без жены дяди Миши. Хоронил он сначала жену, а потом и сына сам и на собственные сбережения, потому что государство не посчитало нужным ни в первом, ни во втором случае помогать ему. Теперь дядя Миша – стопроцентный коммунист. Советская власть ему во сто крат милее любой прибавки к пенсии. Как я могу его понять? Или вот – тракторист Валера. Хороший парень, светлая голова. Пьет и пьет, пьет и пьет. Его одноклассник, большая шишка, уже третий год зовет его к себе в город – Валера ни в какую. Там оклад, перспективы. А Валера носом воротит, говорит, там работать надо как вол и от начальства зависеть, а мне и здесь хорошо. Так и прокукует здесь всю жизнь. Нет, прав, прав был старик Кант, когда говорил, что под каждой могильной плитой лежит вселенная. И постичь эти вселенные не дано никому. Вопрос: а надо ли? Вот сидят передо мной девяносто или сколько-то там вселенных, и все как на подбор не представляют для науки ни ценности, ни интереса. Самое смешное, что и я – одна из этих вселенных, ибо чем я лучше того же Валеры, если, будучи истфаковским аспирантом, присланным для краткого ознакомления с военным прошлым этого богом забытого края, застрял здесь на долгие восемь лет, влюбившись в Нинку. Нинку, которая из-за болезни отца наотрез отказалась переехать со мной в Москву и теперь уже вряд ли согласится. И выходит, что я даже сам себя уже не понимаю. А понимаю только одного Поребрикова. Потому что, хоть и мудак он на букву „ч“, но все его драки и террористические звонки на завод мне понятны – человек выражает свой протест против серости бытия, пусть и таким диким, нечеловеческим образом. А впрочем, и Поребриков...»
 
Тут Пахомов поймал на себе растерянный взгляд майора, очнулся и привстал.
– Товарищи, – взял он быка за рога, хотя полностью пропустил вступительную речь майора. – Объясняю коротко и ясно. Так, чтоб мы через час разошлись по домам, а не сидели здесь до утра.
– Вот это правильно, – раздался одобрительный голос тракториста. – А то, если до утра, то кто ж утром работать пойдет?
– Ты-то так и так не пойдешь, – хихикнул чей-то женский голос.
– Кто это там такой умный? – привстал Валера. Но его дернули за пиджак и посадили на место:
– Да сядь ты!
– Да я-то сяду! – огрызнулся тракторист. – Только потом у меня кто-то ляжет.
– Ишь, укладчик нашелся. Да кто под тебя ляжет-то? – раздался все тот же задиристый женский голос, и все засмеялись.
– Да сядь ты уже, – снова дернул Валеру сосед.
– Садись, садись, – зазвенел все тот же женский голос, – сиделку только свою не отдави!
Зал снова грохнул.
Эта короткая словесная перебранка сбила Пахомова с мысли, и он поморщился.
– Товарищи, товарищи, друзья, давайте только без лишней полеми... разговоров. Короче. Так вот. О чем это я? Национальная идея, которую предложил нам президент, заключается в том, что все мы, то есть вся Россия, объединяемся на почве любви к отечественной литературе. – Звучало это донельзя пошло, но так звучал, собственно, и сам указ. – Берем ее, так сказать, э-э-э... – Пахомов не нашел подходящего оборота и сделал вид, что закашлялся.
– За что ее берем? Я что-то не расслышал, – раздался чей-то хриплый бас.
– А ты, Петрович, как ни бери, все равно, не даст! – ответил все тот же бойкий женский голос, и опять все загалдели, соревнуясь в остроумии.
Антон решил не обращать внимания на местных юмористов, а и потому продолжил гнуть свою линию.
– Товарищи! Тихо! – уже почти на максимуме голосовых связок перекрыл он шум в зале. – В общем, каждый получает определенный текст известного писателя или поэта, учит его наизусть и через три недели, 31-го декабря сдает экзамен на знание оного. Из райцентра приедет комиссия – она и будет его принимать. Указ президента обсуждению не подлежит. Для тех же, кто откажется его выполнять, предусмотрено административное наказание, а именно денежный штраф. Так что не в ваших... в смысле – не в наших интересах манкировать... игнорировать... короче, не выполнять этот указ. Таким образом, каждый российский гражданин становится причастным к делу сохранения нашей культуры. Вот. Так. Тексты мы уже распределили. Пусть каждый по очереди поднимется на сцену для получения текста – ну, скажем. – Пахомов рукой показал очередность, – слева направо, с первого ряда по последний.
Бузунько одобрительно кивнул головой.
– А почему с первого по последний, а не наоборот? – раздался чей-то голос.