ГенАцид

Забившаяся под лавку Додар испуганно наблюдала за обезумевшей толпой, помня, что выходить и бросаться на помощь ни в коем случае нельзя. Этому ее научил отец еще в Москве, после того, как его избили милиционеры, которые, по счастью, не обратили внимания на испуганный комок, вжавшийся в тень ближайшего подъезда. И в этот раз, похоже, ее никто не заметил. Постепенно избивающие устали. Болели костяшки пальцев и кисти рук, кровью были забрызганы брюки и ботинки. Мансур больше не сопротивлялся, а это уже было не так интересно. Кто-то побежал внутрь дома, но, вернувшись, сказал, что Пахомова там нет. Кто-то проверил подвал и спальню. Тот же результат. Толпа, опьяненная очередной неудачей, перевела дух и постепенно начала выкатываться на улицу. Посреди комнаты в луже крови лежал Мансур, под лавкой дрожа и вытирая ладошками набухшие от слез глаза, сидела Додар. Выходящий последним Степан обернулся и вдруг заметил ее. Он поднял одно из рассыпавшихся яблок, вытер его об рубашку и подошел к лавке. Затем сел на корточки и протянул Додар яблоко.
– Хочешь? – спросил он, улыбнувшись-оскалившись. Додар испуганно взяла яблоко и прижала к его груди, неотрывно глядя на незнакомца.
Потом быстро взглянула на Мансура и, всхлипнув, показала на него пальчиком.
– А что с папой?
Незнакомец загадочно крякнул, встал в полный рост и выбежал вслед за остальными.
У Бузунько Антон пробыл недолго. Разговор о том, что Пахомов выбывает из игры был колючим и оставил в душе каждого неприятный осадок. Сначала майор обвинял Пахомова, потом Пахомов майора. При этом обе стороны пытались сохранить максимальный политес. «Я не считаю нужным оправдываться», – оправдывался Антон. «А я на тебя зла не держу», – злился Бузунько. В общем, на прощание руки друг другу не подали – каждый считал себя правым.
Тем не менее, выйдя на улицу, Антон почувствовал какое-то облегчение, как всегда после даже самого неприятного разговора. К тому же разговор этот с майором был, видимо, последним – послезавтра Пахомов уезжал.
Теперь его путь лежал в библиотеку. С коротким заходом к Мансуру.
По дороге он снова отметил странное опустение. «Все торчат у дома Серикова, лясы точат», – подумал он. И усмехнувшись, задумчиво добавил вслух:
– Главное, чтоб не зубы.
Шагал Антон почему-то торопливо, словно боялся куда-то опоздать, и минут через десять очутился у дома Мансура. Первое, что бросилось в глаза – это натоптанный снег у калитки и несчетное количество окурков и пустых бутылок. Затем зияющая, как выбитый передний зуб, пустота вместо входной двери и разбитое окно.
Тут уже было не до предчувствий. Антон влетел на крыльцо, а затем в дом. В темноте не разобрался, тут же споткнулся обо что-то, похожее на мешок с песком, мягкое и большое, и опрокинулся всем телом на ковер. Руки заскользили по чему-то липкому. Чертыхнувшись, Антон поднялся и нащупал настенный выключатель. В глаза брызнул электрический свет. Посредине комнаты лежало безжизненное тело Мансура. Голова представляла собой сплошную кровавую кашу, ноги были неестественно выгнуты, руки разметались в разные стороны. В двух шагах от него сидела испуганная Додар.
Пахомов почувствовал во рту обжигающий вкус кислой рвоты, но силой воли загнал внутрь поднявшийся в горле ком.
Затем посмотрел на свои руки – они были перемазаны кровью. «Черт! Черт!» – забормотал он как в бреду и, делая глубокий вдох-выдох, подбежал к рукомойнику. Там он сполоснул руки и, не найдя полотенца, вытер их об штаны. Затем вернулся к Додар.
– Это я, Антон, – хрипло сказал он, присаживаясь на корточки и стараясь не смотреть в сторону Мансура. – Не бойся.
Додар сидела неподвижно, но тело ее сотрясала мелкая дрожь. Рукой она сжимала яблоко. Антон попытался вынуть его из побелевших от напряжения пальцев, но Додар, кажется, уже не могла их разжать.
– Отпусти яблоко, – сказал он ласково и стал палец за пальцем медленно раскрывать ее окаменевшую ладошку, пока яблоко не упало с гулким стуком на пол. Антон аккуратно подхватил застывшую девочку под мышки и лихорадочно оглянулся. Вокруг все было разбито, опрокинуто, перевернуто. В углу валялось охотничье ружье Мансура. Пахомов сошел с ковра и опустил на островок деревянных половиц Додар. Затем взял угол ковра и резким движением набросил его на тело Мансура.
 
В этот момент неожиданно заскрипело крыльцо.
– Кто там? – крикнул Антон, прикрыв собой Додар.
На пороге стоял Поребриков.
– Я извиняюсь. Чего это здесь? Антон облегченно вздохнул.
– А мне откуда знать? Сам видишь, все верх дном. Черт! Черт!
Антон затрясся от загнанного внутрь напряжения.
Затем развернулся к Додар.
– Додар, скажи, кто это был. Кто здесь был?
Додар, испуганно вертя головой, ответила:
– Люди.
– Какие люди, Додар? Что за люди?
– Много людей. Все кричали.
– Почему кричали?
Додар неожиданно посмотрела Антону прямо в глаза так, что он замер.
– Тебя искали.
Стряхнув секундное оцепенение, Пахомов развернулся к Поребрикову.
– Ты что-нибудь знаешь?
– Да откуда, – пожал тот плечами. – Услышал шум какой-то, выстрел, вот и прибежал.
– А когда подходил, кого-нибудь видел?
– Ну да. То есть нет. Здесь никого не видел, только...
– Что?
– В сторону библиотеки твоей вроде народ пошел. Я еще подумал, чего это они.
– Библиотеки?
Антон застонал, как от зубной боли и заколотил себя по лбу кулаком. Потом опомнился и сел на корточки перед Додар.
– Ты ничего не бойся. Все будет хорошо.
– И с папой?
– И с папой, – после секундной паузы, проклиная все на свете, сказал Антон. Затем повернулся к Поребрикову.
– Значит так, Боря. Срочно звони Зимину и в отделение. Ай, черт! – спохватился Антон, вспомнив, что дочка Мансура все еще здесь. Затем взял Додар за руку и, успокаивая по дороге, отвел ее в дальнюю комнату. И через секунду, перепрыгивая через ступеньки, сбежал вниз. Там он распахнул ковер, отвернувшись, чтобы не видеть тело Мансура. Поребриков ахнул и перекрестился.
– Кто же его так?
– Да я откуда знаю! Может, он живой, а я его ковром накрыл. Черт, я ж даже не знаю, как там... ну... этот пульс чертов проверять. Ладно, погоди, я сам.
Антон подбежал к телефону и набрал Зимина. Тот, слава богу, был дома.
– Дима, это Антон. Срочно дуй к Мансуру, короче. Сам увидишь. Нет. Думаю, что уже нет. Но проверить-то надо. Давай. Ноги в руки.
Бросив трубку, Пахомов запахнул пальто и уже на бегу крикнул Поребрикову:
– Ну что встал?! Звони Черепицыну! И за Додар следи. Головой отвечаешь! Я к библиотеке!
На секунду обернулся и посмотрел на валявшееся в углу комнаты ружье. «Брать – не брать?» – подумал он. Чертыхаясь, подбежал и поднял ружье. Переломил, глянул – пусто. «Ай, блин!» Где Мансур хранит патроны, Антон не знал, а искать не было времени. Он с досадой отшвырнул бесполезное оружие и выбежал в дверь.
Поребриков тем временем, испуганно глядя на безжизненное тело, медленно двинулся к телефону. При этом он прижимался спиной к стене, как будто шел по карнизу небоскреба. Добравшись до заветной цели, он дрожащей рукой набрал номер отделения.
Разговор с сержантом был долгим и бессмысленным. Уставший после волокиты с Сериковым Черепицын вяло пытался разобраться, что же произошло.
– Какая толпа? Куда? К библиотеке? А Мансур тут при чем? Какая Додар?
Ничего толком не поняв, Черепицын повесил трубку. Через десять минут в кабинет зашел одетый майор.
– Сержант, я пойду к Серикову загляну, в смысле к покойнику, тьфу ты! Ну ты понял. Если кто звонить будет, Митрохин там, скажешь, что по делам отлучился. Хотя у него и мой мобильный есть.
– Товарищ майор, – вскочил Черепицын. – Тут это. Поребриков звонил.
– Ну и? – нетерпеливо отозвался майор, надевая перчатки.
– Да я думаю, опять хулиганит, за старое принялся. Начал какую-то чушь молоть.
– Какую чушь?