ГенАцид

Антон тем временем уже вернулся от Бузунько домой. Нина хлопотала по дому, выискивая последние спрятавшиеся вещи, металась от больного отца к плите с обедом, драила пол и выметала мусор. Антон вяло повозил ложкой в тарелке с супом, покрошил кусок хлеба, но заставить себя что-то съесть не мог.
Предотъездная лихорадка сменилась апатией. Послезавтра уезжать, а дел у него, кроме как собираться, вроде и нет. Разве что сделать финальный круг почета. К кому-то зайти, с кем-то попрощаться.
Можно было бы зайти к матери Серикова, пособолезновать – все-таки он был, возможно, последним, с кем говорил Сергей перед смертью. Но факт разговора еще не делал их близкими приятелями, а мать Сергея он и вовсе видел только пару раз (это за восемь-то лет!), да и как-то все это глупо, глупо и неприятно. Наверняка, там еще толпятся большеущерцы, смакуя подробности самоубийства. Наверняка, рыдает мать и охают бабы. Но это полбеды. Главное, что тело Серикова наверняка еще лежит на столе, а видеть Сергея в таком неприглядном виде Антону не хотелось категорически. Нет, будут на третий день похороны, тогда он и пойдет. Как раз они с Ниной в понедельник вечером уезжают и похороны (если те будут в понедельник) застанут.
Но оставались Зимин и Климов, с которыми много было выпито, много проговорено. «Правда, с Зиминым, – думал Антон, – я вроде как и попрощался, а к Виктору надо бы заскочить. Тем более у Климовых еще и Митька уезжает (или уже уехал?) – может, его застану, уговорю обождать и вместе поехать». Антон доклевал хлеб и стал одеваться. На Нинин вопрос «Куда?» сказал, что хочет зайти к Климову, а то завтра, может, и времени не будет, да и у Климова странный рабочий график – то он дома сидит, то его нет. Нина в своем замоте только кивнула головой и бросилась вынимать белье из внезапно умолкнувшей стиральной машины.
По дороге Антон вспомнил, что неплохо было бы потом заскочить последний раз в библиотеку, тем более он там вчера (неужели всего лишь вчера?) оставил свою записную книжку.
Подойдя к двери климовского дома, Антон постучал в дверь, но кроме Бульдиного лая не услышал никакой реакции. Тогда сам открыл дверь и вошел. На него тут же прыгнула бульдожиха, оставив паутину радостных слюней на новом пальто. Затем, видимо, переполняемая эмоциями, стала носиться от ног Пахомова до кухонного стола, потявкивая и отчаянно виляя упитанным задом, который то и дело заносило на поворотах.
Хозяева же, а именно Виктор и Люба, сидели за столом друг напротив друга, подавленные, молчаливые и неподвижные, как будто позировали невидимому скульптору. На секунду они встревоженно повернули головы в сторону вошедшего, но потом снова вернулись в свое скульптурное состояние. Было ясно, что Митин отъезд – факт состоявшийся, и спрашивать их о сыне глупо. Они, не глядя на Антона и не вставая, поздоровались. Со стороны это выглядело, как будто они поздоровались друг с другом, а вовсе не с гостем. Антон замешкался в дверях, пытаясь решить, в какую же сторону двигаться, вперед или, может... эээ... назад. Но Климов уже тряхнул головой и вышел из оцепенения.
– Ты извини, Антон, у нас, сам видишь, какая-то петрушка... Митя... ни с того ни с сего...
– Брось, Вить, я ж не дурак, все понимаю. Привет, Люб, – кивнул он Любе. – Я, честно говоря, думал, что застану его.
– Да как видишь, не успел.
– Но ведь он все равно собирался уезжать? Правда, в Москву, а не в...
– Мурманск, – глухо закончила Люба.
– Да это понятно, – вздохнул Климов старший. – Но знаешь, одно дело – заранее предупредив, а другое – вот так, на скорую руку собравшись, все покидав, прям не знаю.
Люба в подтверждение слов мужа печально вздохнула и, повернувшись, спросила, не хочет ли Антон чаю.
Антон безмолвно прищурил один глаз и помахал рукой, мол, не надо, не суетись, обойдемся без чайных церемоний.
Люба вернулась в статичное положение и далее на протяжении всего разговора задумчиво молчала, то опуская, то поднимая голову.
– Я, Вить, собственно, попрощаться хотел.
 
– Да ты проходи, – засуетился Виктор.
– Да нет, нет, – замотал головой Антон, – я, видишь, даже не разделся. Пойду. Я в библиотеку. Может, к Сурику по дороге зайду.
– Да ты что, старик? Успеешь ты к Мансуру зайти! Когда мы-то еще увидимся?! В конце концов, у нас же тут не похороны.
Виктор осекся и испуганно оглянулся на встрепенувшуюся жену.
– Тьфу, тьфу, тьфу, конечно, – добавил поспешно Климов. – Просто после Серикова сидеть и трагедию здесь изображать было бы глупо. Да, мать?
Климов снова посмотрел на жену. Но Люба, похоже, не желала сравнивать понятия отъезда и смерти.
– Не, ну правда, – решил взбодриться Климов. – Уехал и правильно сделал. А уж куда, это дело десятое. Главное, чтоб ему было хорошо. Не ребенок же он малый, в конце-то концов, чтоб за юбку матери бесконечно цепляться. Конечно, через год надо бы ему попробовать снова поступить, а то ведь армия. С Катькой... это да. Это нехорошо. Тут я его не оправдываю. Она за час до тебя заходила, белая как стена. Рванула на станцию, может, застала его, не знаю. Только всё это зря. Он ее не любил, а ребенок их... Ну а что Митьке было делать? Жениться на Катьке и навсегда здесь поселиться? Это в 17-то лет? Ну согласись!
Антон пожал плечами. Честно говоря, он знал про Катькину беременность, но совершенно не понимал, на что она рассчитывала – Митя действительно был к ней равнодушен.
– Ладно, – залихватски рубанул по воздуху рукой Климов. – Люб, ну что ты расселась, как клуша? Дай нам что-нибудь поесть! Ты голодный? – обратился он к Пахомову.
– Да нет.
– Ну за твою новую жизнь выпьем хотя бы? И Климов шутливо толкнул Пахомова в бок.
– Давай, Антон, раздевайся, я не люблю стояния в прихожей, я сразу нервничать начинаю. Ты ж знаешь, – засмеялся он. – И за стол. За стол, за стол!
И Климов от удовольствия потер руки и затем звонко хлопнул в ладоши.
  
29
 
Дальнейшие события того дня были так подробно описаны в газетах, уделивших событиям в Больших Ущерах свое драгоценное «полосное» внимание, что, казалось бы, и добавить нечего. Однако многие детали в тех газетах были либо крайне бегло упомянуты, либо вовсе опущены, да и сам слог этих статей настолько сух и безжизнен, что за ним не видится ни причины, ни смысла, ни какой-либо логической цепи, которая связала бы одно с другим и позволила бы увидеть, что шестеренки Истории никогда не крутятся вхолостую, а работают даже тогда, когда мы (их слуги или хозяева?) опрометчиво делаем перекур.
В то время как Антон находился в гостях у Климова, большеущерцы у дома Серикова неторопливо допивали свои законные двести, триста, а где и четыреста грамм за упокой сериковской души. Проклинали указ, злились на Пахомова и вспоминали повесившегося Сергея (точнее, пытались вспомнить, так как при жизни покойник был, под стать своей фамилии, сер и неприметен и дружбу ни с кем не водил). Идея же посетить библиотекаря и вывести его на чистую воду все больше и больше обретала конкретные черты, и через некоторое время брожение в головах, помноженное на брожение алкоголя в крови, дошло до критической отметки. Возможно, появись Антон в ту минуту у дома Серикова, и не приключилось бы никакой беды – ну поспорили, покричали бы, да только как тут поймешь, что хитрые шестеренки Истории задумали. Они знай себе крутятся, и нет им дела до наших мыслей и предположений.
В пятом часу, когда Антон еще сидел у Климова и попивал чай с сушками, толпа недовольных большеущерцев двинулась по направлению к пахомовскому дому. Поначалу народу было не то чтобы много, но суббота есть суббота – по дороге к шествующим прилипали праздношатающиеся односельчане, подходили жены и мужья, и мало-помалу толпа обрела вполне внушительные масштабы. Задние, как водится, слабо представляли, куда и зачем их ведут передние, но покорно шли, дыша общим отравленным воздухом недовольства и раздражения.