Тени Шаттенбурга

– Иди за мной.
Повинуясь приказу, ты выходишь из тесного каменного мешка в большую залу, еще более тесную от собравшихся здесь людей. Мужчины в коричневых сутанах, женщины – в двухцветных бело-черных. Переминаясь в тревожном молчаливом ожидании, они просто стоят, и смола капает с пылающих факелов на песок под их ногами. Ты плохо различаешь лица, но чужое жадное внимание будто окатывает тебя волнами кипятка. Хочется орать от боли и ужаса, но ты лишь стонешь – слабо, чуть слышно.
– Все ли собрались?
– Нет, мать, – отвечает одна из монахинь. – Два дозора запаздывают. В них семеро верных.
Душа сжимается от надежды: не спасение, но хотя бы отсрочка!
– Мы можем еще подождать, – монахиня говорит это медленно, будто через силу, и ей отвечает ропот в толпе – почти беззвучный, но такой явственный. Напряжение людей прямо-таки кожей осязается.
– Ждать не будем, – произносит «мать», порождая волну облегченных вздохов. – Оповещены все, и, если кто-то не явился вовремя, значит, на то воля Темного.
– Воля Его… – глухо прокатывается по рядам людей в сутанах.
– Идемте же, братья и сестры, к Первому чертогу. Великое ждет агнца! Олаф…
Легко раздвинув могучими плечами плотно стоящих монахов, вперед выступает огромный человек, и хочется отшатнуться, хотя ты и понимаешь: это всего лишь великанского сложения мужчина, а не здешнее ручное чудище. Кто-то из толпы тянет возбужденно дрожащие руки, но гигант не позволяет никому коснуться тебя. Женщина, именуемая «матерью», неспешным шагом пересекает мрачный каменный зал, а ты идешь следом, оберегаемая великаном Олафом, и надежда на спасение тает с каждым шагом.
 
8
 
Чем дольше тянется время, тем больше прибывает злости. Самому себе Девенпорт напоминал тигра в клетке – огромной подземной клетке, откуда не сбежать, не вырваться на простор. К тому же ему в компании с Мареком и Микаэлем только что пришлось таскать к дальней стене пещеры трупы сектантов. Туша убитой твари отвратно воняла, и Оливье перепачкал сапоги в ее нечистой крови. Скрывать раздражение наемник даже не пытался.
– Merde! Думал, для проклятых недоумков из Ротшлосса это место – святое, – он со злостью пнул перевернутый котел возле залитого водою кострища. – Чего ж они жрут прямо посреди своего дерьмового храма?
– А ты хорошо их разглядел? – спросил Микаэль хмуро.
Воспоминание о мертвецах настроения Девенпорту не прибавило. И впрямь примечательные покойнички: все бледные и сутулые, словно уже много месяцев не выбирались из подземелий. Но этого мало: у одного на шее капитан приметил змеиную чешую, у другого облысевший затылок прикрывала твердая корка – ножом не проткнешь. Запомнились и остекленевшие глаза с узким кошачьим зрачком. Та еще мерзость!
– Ну?
– Если и были они людьми, то уже не вполне. И сидели тут не первый день, может не первый год даже.
– Бессменно? Не верю. Да и с чего ты взял?
– Может, и не бессменно, но поставлю гульден против геллера – недалеко они уходят, как сменяются. Здесь живут, рядышком. И каждый день – стоят возле этого.
Тут Оливье зябко повел плечами и против собственного желания обернулся к Источнику. Взгляд его уперся меж лопаток Перегрина: чужак все еще сидел на корточках в десятке шагов от багрового марева – тихий и недвижимый.
– Какого дьявола он там делает?
– Похоже на медитацию, – бросила Ульрика, сидевшая в изголовье Николаса.
Казалось, для женщины нет ничего важнее, чем видеть, как поднимается и опускается грудь министериала. Она будто цеплялась взглядом за это размеренное движение, не позволяя себе смотреть в другую сторону, а ее стиснутые в замок руки дрожали наверняка не от страха за Николаса. Было неподалеку нечто иное, внушающее неукротимой баронессе безотчетный ужас.
– Меди… что?
– Это вроде молитвы. Ты… как бы разговариваешь с богом внутри себя.
– Прекрасно, ma foi! На нас вот-вот свалятся либо чертова тварь, либо чертовы безумные монахи со своими чертовыми выродками: самое подходящее время, чтобы молиться!
 
– Когда же еще, как не сейчас, – открыв глаза, Николас мягко, но решительно отвел в сторону руку женщины и встал.
Ульрика что-то прошептала возмущенным тоном, но он уже поднялся на ноги и уверенно, как ни в чем не бывало, начал застегивать пояс с ножнами. Девенпорт хмыкнул, скрывая изумление: совсем недавно он дал бы голову на отсечение, что этого парня придется выносить из подземелья на руках.
– Я уж думал, самое веселье ты решил пропустить, mon ami.
Наемник усмехнулся – благожелательно, почти добродушно, однако прекрасно разглядел все, что попытался скрыть Николас. Когда тот выпрямился, ни единого намека на жалобу не слетело с побелевших губ, но выступившая на лице испарина выдала министериала с головой. Нет, этот парень сейчас не боец, и в предстоящей схватке на него рассчитывать не придется. Все же гнев француза угас, словно на угли в очаге выплеснули ведро воды. Те острые камни, по которым жизнь протащила Оливье Девенпорта, ожесточили его сердце и отточили до бритвенной остроты цинизм, но он умел ценить чужую доблесть.
Ничего больше не сказала и Ульрика, лишь закусила губу и судорожно кивнула, ответив на быстрый взгляд Николаса.
– Нужно приготовиться к встрече, – произнес Микаэль. Все это время он стоял у одной из каменных колонн, вглядывался в призрачный полумрак и лишь изредка бросал тревожные взгляды – то на недвижного Кристиана, то на багровое свечение в центре зала.
– Дельная мысль, – согласился с ним Девенпорт. – Тут, помимо той щели, через которую вылезли мы, есть еще два прохода. Не худо бы их разведать.
– И разделиться? – Николас в задумчивости качнул головой. – Рискованно.
– Сидеть тут в неведении – тоже риск.
– Согласен… Твой ход – тот, что слева, Оливье. А ход справа… Микаэль?
Миг колебания – и нюрнбержец кивнул: было заметно, что ему не слишком-то хочется терять из вида лежащего в забытьи юношу.
– Далеко не заходите. Углубитесь шагов на сотню и возвращайтесь. Нам лишь нужно знать, нет ли поблизости стражи.
– Узнаем, – буркнул капитан, направляясь к своему коридору; теперь, когда у него появилась простая и понятная цель, он окончательно успокоился. Черный зев туннеля, украшенный зубьями сталагмитов, походил на огромную оскалившуюся пасть, и Девенпорта передернуло при мысли, что глотка чудовища вполне может привести к его желудку. Но, отбросив прочь мрачные думы, наемник шагнул под каменные клыки.
* * *
Черный свет… Не воплощенная тьма, не противоположность свету, но – нечто темное, почти незримое и вместе с тем умеющее сиять. Это странное сияние и отталкивало, и манило, притягивало взгляд. Марек ловил себя на том, что стоит, уставившись в жутковатое марево, заставлял себя отвести глаза и силился смотреть совсем в другую сторону, но вскоре снова понимал, что вглядывается в дрожащие переливы черного и багрового, пробегающие по Источнику то вверх, то вниз.
«Что я здесь делаю?» – подумал он… в который уже раз.
Иржи был прав: никакого ему нет и не может быть дела до малолетней бродяжки, однажды лишившей его кошеля. И все же ради нее он пришел сюда и уже забрал жизнь совсем незнакомого человека. Да к тому же пришел рука об руку с этим…
Скрипнув зубами, Марек отвернулся от Источника и вперил взгляд во тьму коридора, недавно поглотившую его врага. Микаэль… Микаэль… Микаэль! Следовало вонзить ему в глотку нож! При первой же возможности – ударить наверняка! Почему он этого еще не сделал?! Почему не убьет его прямо сейчас?! Если отправиться вслед за ним туда, в темноту… Николас и Ульрика? Они не остановят, даже не заметят, как он уйдет.
«Ты – Клыкач! Ты видишь во мраке, как волк, и ступаешь тихо, как волк… Он и не успеет понять, кто нанес ему удар!»
Ноги сами собой напряглись, готовые нести в темноту следом за нюрнбержцем.
«Нет! Постой! Что-то не так!»
Марек вздрогнул и потряс головой. Что это с ним такое? Какую бы ненависть он ни питал к Микаэлю, но напасть со спины и убить исподтишка… Клыкачи не нападают сзади, для этого они слишком горды! А он – последний из Клыкачей! Потому-то и пошел вызволять девчонку! Потому-то и придержал до поры свою жажду мести!