Тени Шаттенбурга
– Вседержитель, обереги! Великое Темное, дай мне силы!
Вторая стрела вошла твари в самую середину груди. Уши лесника резанул пронзительно-тонкий шипящий свист. Мерзкое создание определенно не было неуязвимым, оно умело испытывать боль… Но сколько же нужно стрел, чтобы превратить эту боль в агонию?!
Плотник сбежал молча: швырнул топор, повернулся и припустил вниз по склону, прыгая через мшистые кочки и гниющий бурелом. Проклятый трус! Будь лесник поменьше занят, не преминул бы подстрелить ублюдка, как зайца. Увы, даже мига лишнего не оставило ему чудище – метнулось черной молнией, размазалось в воздухе тенью, шибануло… Человек почувствовал, что ноги его отрываются от земли и он летит спиною вперед, летит… Дерево, остановившее краткий полет, едва не выбило из верного дух.
В боку хрустнуло, грудь от вздоха будто ошпарило крутым кипятком. Лесник хрипло вскрикнул, поднял руку, пытаясь прикрыться от черных когтей… и увидел, как нечто могучее, покрытое жесткой бурой шерстью вихрем пронеслось через малинник, сшиблось с жукоподобной тварью и отшвырнуло ее от раненого охотника. Етун опоздал к началу схватки, и, похоже, это лишь прибавило ему ярости. Огромный клубок из двух сцепившихся тел покатился по земле, с корнем выдирая колючие кусты, точно прутики ломая низкие елочки. Косматое страшилище – жутковатая помесь человека, медведя и крысы – безостановочно молотило тяжелыми лапами, пробивая тускло поблескивающий черный панцирь, выдирая клочья черного мяса. Ответные удары шипящей твари, казалось, не причиняют ему особого вреда.
Но так только казалось. Лесник вздрогнул, различив в низком рыке етуна нотки боли. Почудилось вдруг: каждый собственный удар причиняет могучему существу невыносимые страдания. И с каждым взмахом движения мохнатых лапищ делались все медленнее, все неувереннее. Наконец, етун попытался подняться и отбросить изломанного, растерзанного врага прочь. Встать получилось, отбросить… Как бы не так! Тварь, коей уже полагалось быть на последнем издыхании, мертвой хваткой вцепилась в чудище, вскормленное Великим Темным.
Взревев, етун с размаху хватил по глянцево-черной спине слева! Добавил справа! Должно быть, и кузнечный молот не нанес бы ударов сокрушительней… Тварь расплылась на страже подземелий черной кляксой и лишь дергалась под могучими тумаками, погружая в дубленую шкуру кинжалы когтей.
Не веря своим глазам, лесник увидел, как етун пал на колени, как проскребли бессильно по жучьей броне короткие узловатые пальцы – в последний раз. Обмирая от ужаса, он смотрел, что делала с поверженным великаном черная тварь, меж тем как полное боли и гнева рычание превращалось в жалобный, быстро затихающий скулеж.
Скоро етун перестал вздрагивать и затих. Убившее его существо поднялось на обманчиво тонких суставчатых ногах, стряхнуло с когтей кровь и просвистело – вполне отчетливо для изумленного человека:
– Гряс-с-сь… Пус-с-стыш-шка… Много с-силы, мало с-страх-ха…
Голова повернулась к раненому, блеснули потусторонней жутью бледные глаза. Лесник попытался ползти, но сумел лишь вжаться спиною в смолистый древесный ствол.
– Что нас-с-счет тебя? – Тварь шагнула к нему, протягивая черные пальцы. – Вкус-с-сный?
Забыв о боли в сломанных ребрах, бывший лесник втянул воздух полной грудью и закричал…
* * *Сладкий, сладкий страх, щедро сдобренный болью и вспышкой смертного ужаса на закуску…
Он недовольно заворчал: тело все еще восстанавливалось, затягивало полученные раны. Наверное, не нужно было так спешить и поглощать случайную пищу наспех, жадными торопливыми глотками. Следовало растянуть трапезу, чтобы получить больше удовольствия и вытянуть больше сил, вернуть сторицей все, потраченное на схватку. Может, стоит догнать сбежавшего человечка и получить от него еще немного?
Нет-нет-нет, нельзя! Медлить, терять время – нельзя! След уводил в темный зев пещеры – знакомый вожделенный след. Тот, кто его оставил, способен подарить много больше, чем любой из человечишек… Нет, больше, чем сто, тысяча, целый город человечишек!
Но было и еще что-то там, в глубине горы – неизъяснимо притягательное, манящее. Там пряталась мощь, способная потягаться даже с возможностями Идущего. Можно ли завладеть ею, поглотить, подчинить себе? Он не знал.
Но скоро будет знать наверняка.
Уже скоро…
5
– Похоже, это и есть тот самый ход, – сказал странник, а Николас поднял факел повыше, чтобы лучше разглядеть зияющий в каменной стене пролом.
Штольня, тянувшаяся не меньше полулиги, кончилась. На долгом пути она отбрасывала в стороны узкие тоннели штреков – вход в каждый из них обозначала деревянная рама крепи. За годы дерево обросло белесой шубой плесени, местами выкрошилось, но было еще прочным: крепь здесь ставили на века. Пролом в конце штольни не был похож на вход в очередной штрек. Вместо узкой щели хода зияла дыра – будто не кирками камень рубили, а долбили тараном.
Кристиан присмотрелся и судорожно вздохнул: из разверстого зева тоннеля тянулись черные, жирно блестящие нити. Они колыхались, волновались, словно водоросли, что вытянули свои косы по течению медленной реки. Нити очень походили на те, что он уже видел наверху, но и разительно отличались от них. Эти не просто несли отголосок чужого страха и боли – они словно напитались запахом гнили, тления, распада. Если нити тянутся от Источника, значит, каждому здравомыслящему человеку стоит держаться от него подальше. Однако маленькому отряду нужно как раз туда, вниз – к самому сердцу зла.
– Что с тобой? – спросил Перегрин. – Погоди-ка… Ты видишь?
Кристиан кивнул. Слово «видишь» к его ощущениям вполне подходило, хотя умом он понимал, что видит отнюдь не глазами.
– Это эманации Провала, – словно прочитал мысли юноши странник. – А когда мы подойдем ближе, думаю, увидим и эманации тех, кто нас там ждет.
– Их аура будет похожа на ту, что я вижу вокруг нас?
– Вряд ли. Тот, кто долго пробыл близ Провала, перестал быть человеком: в присутствии такой силы ничто живое не может остаться прежним. Охранять тайну аббат наверняка отрядил самых преданных слуг, но теперь они скорее слуги этого места, его рабы. Вряд ли в них осталось хоть что-то, кроме ненависти и страха. А эти чувства легко увидеть – грязь бросается в глаза. Впрочем, и настоящую чистоту заметить нетрудно, вот только…
– … святых среди нас нет, – криво улыбнулся Девенпорт.
– Мы теряем время, – напомнила Ульрика негромко. – Надо спешить.
Вместо ответа Перегрин пригнулся и первым шагнул в пролом. Этот тоннель в самом сердце горы был создан отнюдь не руками человека: извилистый, с бугристыми стенами и сводом, то нависающим прямо над головой, то теряющимся в темноте, которую едва разгонял свет факелов. Игра слепых сил природы или творение карликов-цвергов? Любой из горожан Шаттенбурга наверняка выбрал бы цвергов. Город десятилетиями жил рудным промыслом, а кому верить в подгорных жителей, как не рудокопам? Впрочем, приложил здесь руку и человек: некоторые каменные выступы носили следы кирки, острия особенно крупных сталактитов, свисавших с потолка зубами гигантского чудища, были срублены, а у одной развилки Марек, которому, похоже, темнота вовсе не мешала, даже приметил нарисованную углем стрелку, указывавшую в левый ход. Туда же тянулись и черные нити.
Зачем они идут? Перегрин хочет уничтожить собственное порождение – Ворга, а Ульрика – измениться, победить свое «проклятие». Микаэля и Николаса ведет чувство долга. Впрочем, у мнистериала есть и еще резон – баронесса. Марек и Девенпорт, такие разные, похожи в одном: каждый из них, даже не сознавая этого, жаждет сделать нечто достойное и показать – прежде всего, самому себе, – что в его душе есть место чему-то большему, чем забота о собственном благополучии.
Ну а что ведет Кристиана? Ради чего станет сражаться он? Ради людей… Слишком громко, пафосно и потому – фальшиво. Нет, не ради всех людей. Вступить в борьбу за души каждого мог, наверное, один лишь Спаситель. А Кристиан делает это ради тех, кого он знает и к кому привязался: ради своих друзей; ради «птенцов» из Шаттенбурга, ради памяти об отце Теодоре и… из-за Хелены, конечно.